ВЕСТНИК ЕВРОПЫ» ОСОБЕННОСТИ РЕДАКТОРСКОЙ МОДЕЛИ (1802 – 1830 г.г.)

Журнал «Вестник принадлежит к числу немногих долговременных русских изданий: он выходил почти тридцать лет, с 1802 по 1830 год, и направление его не раз изменялось.

За годы существования журнала произошли значительные сдвиги в политической и культурной истории России; памятником этих сдвигов и стал самый долголетний из всех русских журналов первой четверти XIX в. Он возник в тот исторический момент, когда большинство русского культурного дворянства было окрашено надеждами после расправы со «вторым тираном за девять веков» – Павлом.

Фактическая инициатива издания журнала принадлежала арендаторам Московской университетской типографии и в первую очередь И.В. Попову образованному купцу и книгопродавцу, который пригласил на пост редактора Н.М. Карамзина. В течение двух лет Карамзин руководил изданием журнала, получая три тысячи рублей в год; в истории русской журналистики это первый случай оплаты редакторского труда.

«Вестник Европы» был общественно-политическим и литературным журналом, рассчитанным на более или менее широкие круги дворянских читателей в столицах и провинции.

Успех журнала превзошел все ожидания: намеченный первоначально тираж в 600 экземпляров оказался недостаточным, и его пришлось увеличить до 1200 экземпляров.

 

 

 

 

1. «Вестник Европы» при Н.М. Карамзине

 

При Карамзине «Вестник Европы» состоял из отделов: «Литература и смесь» и «Политика». Большой заслугой редактора было выделение «Политики» в самостоятельный отдел: Карамзин угадывал запросы читателя, желавшего видеть в журнале не только литературное периодическое издание, но и общественно-политический орган, способный объяснить факты и явления современности. В отделе помещались статьи и заметки политического характера, касавшиеся не только Европы, но и России, политические обозрения, переведенные Карамзиным или им самим написанные, речи государственных деятелей, манифесты, отчеты, указы, письма и т. д.

В этом выдвижении политики на равноправное с литературой место в журнале заключалось своеобразие «Вестника» и ответ на потребности дня.

Вопросам внешней политики посвящены сравнительно большие самостоятельные статьи. Позиция карамзинского «Вестника» здесь весьма осторожна; не имея возможности прямо возражать против союза с буржуазной Францией, он очень сдержанно относится к личности Наполеона и ставит ему в заслугу, главным образом, подавление революции и фактическое восстановление монархии (1803, № 1). Но Карамзин не скрывает и другой стороны: Франция стала страной «банкиров и подрядчиков», а автор резко враждебен новой послереволюционной знати. Буржуазия поощряется им лишь постольку, поскольку она является союзником помещика-дворянина.

Как и многие его современники, Карамзин тяжело переживал деспотизм павловского правления, как и они, поверил либеральным речам Александра I и приветствовал его. Он начал издавать «Вестник Европы» в духе либеральных веяний своего времени, восхваляя в деятельности правительства все то, что способствует превращению России из деспотии в просвещенную монархию. Защищая незыблемость крепостного душевладения, Карамзин в то же время призывает помещиков быть гуманными и великодушными в обращении со своими крестьянами. «Российский дворянин дает нужную землю крестьянам своим, — пишет он, — бывает их защитником в гражданских отношениях, помощником в бедствиях случая и натуры: вот его обязанность! Зато он требует от них половины рабочих дней в неделе: вот его право!»

Наряду с переводами из иностранных авторов и периодических изданий в отделе «Литература и смесь» помещались художественные произведения в стихах и прозе русских писателей. Карамзин привлек к сотрудничеству Г. Р. Державина, М. М. Хераскова, Ю. А. Нелединского-Мелецкого, И. И. Дмитриева, В. Л. Пушкина, В. А. Жуковского и часто сам выступал на страницах журнала (статьи, повести: «Моя исповедь», «Рыцарь нашего времени», «Анекдот», «Марфа посадница» и др.). Материалами этого отдела определялась литературная позиция «Вестника Европы» — защита сентиментализма.

Собственно «литература» в позднейшем значении слова, т. е. литература художественная, занимала в карамзинском «Вестнике» довольно скромное место.

Редакционная статья, открывающая «Вестник Европы», написана Карамзиным в форме письма к издателю. Основная мысль его: просвещение для «всех состояний». Уже прошли те блаженные и вечной памяти достойные времена, когда чтение книг было исключительным правом некоторых людей; уже деятельный разум во всех состояниях, во всех землях чувствует нужду в познаниях и требует новых лучших идей». Правда, перечисляя отдельные социальные категории своих будущих читателей, Карамзин ограничивается дворянством: придворный судья, молодой светский человек, «красавицы», «матери» (т. е. читательницы-дворянки) и, наконец, «семейство провинциального дворянина», которое «сокращает для себя осенние вечера чтением какого-нибудь романа». К культурным запросам «сельских наших дворян» Карамзин обращается и еще раз вслед за этим.

Общий тон карамзинских статей — тон идеализации крепостнической действительности. «Поля, нашими трудами обогащенные, садик, нами обработанный, земледельцы, нас благодарящие», — вот идеал, нарисованный в статьях 1803 г. — «О новом образовании народного просвещения в России» и «О счастливейшем времени жизни». Карамзин силится доказать, что эта идиллия реальна, что помещики и крестьяне не противостоят друг другу как враждебные классы, а мирно и патриархально сотрудничают. Земледельцы «благословляют скромную долю свою в гражданском обществе, считают себя не жертвами его, а благополучными, подобно другим состояниям». О том, что земледельцы несчастливы, «кричат» только «чужестранные писатели» (о только что отравившемся Радищеве забывалось); но Карамзин собирается удивить и иностранцев, показав «так называемых рабов, входящих в самые торговые предприятия, имеющих доверенность купечества и свято исполняющих свои коммерческие обязательства». Злоупотребления господской власти «истребляются просвещением»; впрочем, и по законам эта власть «не есть тиранская и неограниченная». Конституция крепостной вотчины излагается Карамзиным в формуле, много раз цитированной: «Российский дворянин дает нужную землю крестьянам, бывает их защитником в гражданских отношениях, помощником в бедствиях случая и натуры — вот его обязанности! За то он требует от них половины рабочих дней в неделе — вот его право!» (1802, № 14). Апология дворянства, утверждение, что «дворянство есть душа и благородный образ всего народа» (там же) — не исключают внимания, и даже большого, к торговой буржуазии, с которой, помещик-товаропроизводитель непосредственно связан. Карамзин не пытается повернуть колеей исторической экономики назад, не зовёт к ультра-патриархальному хозяйству и к кастовой дворянской замкнутости. В его социально-политической системе находят себе место, под гегемонией дворянства, именно «все состояния». Дворянству дается задание: «Ободряйте земледелие, «торговлю, промышленность и способствуйте удобному сообщению людей в государстве». В заметке «О публичном преподавании наук в Московском университете» Карамзин на видное место выдвигает значение «систематического обозрения торговли», важного «не только купцу… но и всякому другому». Наконец, в вопросе о народном образовании «Вестник Европы» занял решительную позицию всесословного образования. К этому склоняли и соображения практической культурной политики: «Россия на первый случай может единственно от нижних классов гражданства ожидать ученых, особливо педагогов» (1803, № 8); но культурный рост «нижних» и средних социальных групп — купцов и мещан —и независимо от этого отмечается с полным сочувствием («О книжной торговле и любви ко чтению в России», 1802, № 9), а крепостническая идиллия, «Письмо сельского жителя», включает в себя обучение крестьянских детей грамоте (и, конечно, «правилам сельской морали»). Это необходимо отметить, так как в те же годы Пнин, а затем Мартынов пропагандировали идею сословного образования (не только для крестьян), а впоследствии спор по вопросу о пользе грамотности для крестьян и дальнейшего образования для всех сословий обострился и нашел отражение и на страницах «Вестника Европы», Но особые надежды связываются и с завоеванием науки «благородными»: о первом профессоре-дворянине (Гр. Глинке) объявляется с торжеством.

«Критического отдела» в «Вестнике Европы» этих лет не было. Карамзин теперь не считает критику «истинною потребностью нашей литературы»; только смерть Богдановича вызвала большой некролог (написан Карамзиным), да на «Путешествие в Малороссию» Шаликова Жуковский отозвался несколькими, скорее лирическими, чем критическими, страницами. Актив литературы сосредоточен в самом «Вестнике»: критика переходит в «самокритику», в редакционные оговорки и рекомендации. Единственной полемической статьей была статья В. В. «О русской комедии» — против расширения социального диапазона в комедиях Соколова и покойного Веревкина, в защиту дворянского «хорошего тона» и с апелляцией к запросам зрительного зала, в котором, наряду с «боярами», отмечены «первостатейные откупщики и заводчики». Но полемика и на этой почве никем не была поддержана. Немногочисленны и образцы иностранной (переводной) критики: из новинок отмечена — в очень сдержанном отзыве — «Дельфина» Сталь.

Белинский видел главную заслугу Карамзина в том, что он «размножил читателей во всех классах общества, создал русскую публику». Это верно, главным образом, по отношению к «Вестнику Европы» и именно карамзинской редакции. Следующий, переходный, период истории «Вестника» (годы 1804—1806) характеризуются отступлением от этих позиций.

Дальнейшая история «Вестника Европы» связана с именем Михаила Трофимовича Каченовского, который, начав сотрудничать в 1804 г., со следующего, 1805 года становится «издателем» и с перерывами доводит журнал до конца —до 1830 г.

 

 

 

 

2. Годы войн с Наполеоном

 

В 1804 году Карамзин, назначенный придворным историографом, отходит от руководства «Вестником Европы».

Первый год без него журнал имел переходный и несколько своеобразный характер. Карамзину приходилось вести борьбу на два фронта: основная и явная велась против буржуазного радикализма на Западе (и тем самым против его зачатков в России). Одновременно ему же пришлось бороться с литературной реакцией. Идеологом этой «оппозиции застоя» был Шишков. «Рассуждение о старом и новом слоге» Шишкова, вышедшее в 1803 г., было не только направлено против группы Карамзина, но и ближайшим образом возражало именно на карамзинскую статью в «Вестнике Европы» 1802 г. — «Отчего в России мало авторских талантов».

Против «Рассуждения» Шишкова выступили два журнала: «Московский Меркурий» П. И. Макарова и «Северный вестник» И. И. Мартынова. Макаров прямо обвинил Шишкова в несправедливом отношении к Карамзину, сделавшему «эпоху в истории русского языка». И здесь Шишков не вступил в прямую полемику, похвалил Карамзина в несколько неопределенных выражениях, но заговорил и о «некоторой особливой шайке писателей, вооружившихся против славянского языка».

Карамзин дипломатично уклонился от участия в споре, а после насмешек Шишкова даже изменил некоторые выражения своей статьи. Он не мог не видеть в Шишкове союзника в своей борьбе с буржуазным радикализмом; идеи национализма и патриархализма могли сыграть в этой борьбе немалую роль; сам Карамзин их отстаивал, избегая только крайностей. В самый разгар полемики он отошел вообще от журнальной деятельности.

После Карамзина «Вестник Европы» утрачивает свои положительные журнальные качества — современность и злободневность. Политические обзоры и публицистические статьи теперь появляются крайне редко; отдел «Политики» сводится к простому перечню фактических известий.

 

2.1. «Вестник Европы» при П.П. Сумарокове

 

В 1804 г. журнал попадает в руки ближайших последователей Карамзина. Редактором становится Панкратий Платонович Сумароков которому принадлежат восторженные стихотворные строки о Карамзину (вместе, впрочем, с пародиями на его ультра-чувствительных подражателей). Библиографы предположительно называют соредактором уже упомянутого П. И. Макарова; во всяком случае, в «Вестнике Европы» этого года печаталась его проза, переводная и оригинальная («Россиянин в Лондоне»). В октябре 18.04 г. Макаров умер; Щаликов определяет ему место «без всякого промежутка подле г-на Карамзина» и тут же отчасти продолжавшийся и после Карамзина заговор молчания о Шишкове: «Издатель «Московского Меркурия» знал как должно писать рецензию и в критике на книгу «О старом и новом слоге доказал, что он знал многое» (1804, № 24). Именно к Шаликову, малоталантливому эпигону Карамзина, перешла на короткое время главная литературная роль в «Вестнике Европы» (много стихов и отрывки из «Нового путешествия в Малороссию»); в переводах царит та же Жанлис вместе с Дюкре-Дюменилем и Авг. Лафонтеном (впрочем, печатается и кое-что из Лихтиенберга). Вместе с литературной частью ослабляется и политическая; актуальность и острота утрачиваются; карамзинский политический фельетон исчезает вместе с Карамзиным, и отдел «политики» сводится, к перечню фактических известий.

 

2.2. «Вестник Европы» при М.Т. Каченовском (1805– 1807 гг).

 

В следующее трехлетие (1805– 1807 гг.) «Вестник Европы» возглавляется М.Т. Каченовским, который в эти годы (с 1806) получил профессуру и помещал в журнале статьи преимущественно по русской истории. О сколько-нибудь независимом: обсуждении, внешнеполитических вопросов в эти годы наполеоновских войн говорить не приходилось но конечно нападки на «Бонапарта» и патриотические мотивы в стихах и в прозе, какими пронизан «Вестник Европы» этих лет, были искреннее тех вынужденных и сдержанных комплиментов, при Карамзине и возобновлялись в периоды мира. Довольно обильна была патриотическая лирика (Жуковский, Воейков, Вельяминов-Зернов, С. Глинка и др.); инициатива принадлежала Мерзлякову (в ноябре 1805 г стихи «На победу русских над французами при Кремсе»), интересно, что среди этой лирики было и украинское стихотворение Гр. Кошица-Квитницкого «Ода, сочиненная на малороссийском наречии по случаю временного ополчения» (1807, № 9).

С каждым годом в журнале заметно усиливаются консервативные тенденции, чему активно содействовал Каченовский. При Каченовском в «Вестнике Европы» большое место отводится научным статьям, особенно по русской истории.

«Эксперименты» внутренней политики встречают в «Вестнике Европы» мало сочувствия. Закон о вольных хлебопашцах упоминается с опозданием, вскользь и в явно-крепостническом контексте, именно— в статье 1807 г. «Добрый помещик». Эта статья варьирует карамзинское «Письмо сельского жителя» 1803 г., однако крепостническая идиллия излагается уже не в эпическом, а в полемическом тоне, направленном против крайних реакционеров, «защитников излишней строгости», говорящих, что «с крестьянами не надобно поступать ласково будто бы потому, что грубые люди сии нечувствительны, что имеют врожденную ненависть к господину и что при малейшем послаблении готовы сбросить ярем зависимости». Редкий пример классовой откровенности, хотя и изложенной полемистом! Полемист этот, подписавшийся И. П-н, в обстановке строго классового антагонизма между помещиками-дущевладельцами и закрепощенным крестьянством, рекомендует «хорошо обходиться с крестьянами — не только по человеколюбию», но и «для собственной пользы». С наивностью, доходящей до цинизма, автор рассказывает, как «Добрый помещик», построив крестьянам хорошие избы, оправдал свои издержки: сократилась детская смертность, и число крестьян увеличилось вдвое. Мораль ясна: «всякий помещик прежде должен позаботиться о людях, потом уже о земле и скотине»; фактически «крестьяне» и «скотина» стоят в этой идиллии рядом, хотя вскользь упоминается и о «состоянии свободных земледельцев» и даже о таких земледельцах, которым; «пристало титло сиятельства и превосходительства» (конечно, только по их душевным качествам!).

Состав сотрудников литературного отдела остался прежний: печатались стихи Державина, Хераскова, И. И. Дмитриева, В. Л. Пушкина; в 1807 г. особенно много — Жуковского. Появились и новые имена: с 1805 г. А. Ф. Мерзляков, с 1806—А. ф. Воейков, с 1807—Батюшков и сыгравший впоследствии видную роль в журнале А. А. Писарев. Оригинальной беллетристики по-прежнему не было; в переводной к уже названным именам присоединились некоторые новые: из французов— Шатобриан, из англичан — Эджеворт, из немцев — Коцебу и Энгель; смерть Шиллера отмечена была прочувствованным (впрочем, переводным с французского) некрологом. С 1806 г. налажен был, наконец, отдел критики и театральных рецензий (об отсутствии которого еще в 1806 г, жалел некто Н. Щ. в «письме к издателю»). Но критика на первых порах имела по преимуществу; стилистический характер. Более принципиальным было «Письмо города NN в столицу» Луки Говорова (1807, № 8), которым, наконец, окончательно нарушалось молчание о книге Шишкова – нарушалось в пользу Шишкова и против покойного Макарова; при этом автор полемизирует с Макаровым больше цитатами из Шишкова, чем собственными аргументами. Немногие частные возражения Говорова совершенно растворялись в этом панегирике. Шишков отозвался анонимной, но не скрывающей авторства статьей (1807, № 24). «Вестник Европы» уже откровенно смыкался с Шишковым.

Под влиянием Каченовского «Вестник Европы» берет под защиту «Рассуждение о старом и новом слоге российского языкам А. С. Шиш-кова, решительно выступает против критиков-карамзинистов, и прежде всего против П. И. Макарова, автора острой критической статьи о трактате Шишкова в «Московском Меркурии» 1803 года. Каченовский предоставляет Шишкову страницы
«Вестника Европы» для ответа своим литературным противникам (1807, № 24).

К концу 1807 г. позиция «Вестника Европы» определяется как позиция дворянского патриархализма, гораздо более последовательная, чем карамзинская позиция 1802—1803 гг.

 

2.3. «Вестник Европы» при В.А. Жуковском (1808– 1810 г.г.)

 

Период 1807—1812 гг. между Тильзитским миром и новым разрывом с Францией (разрыв намечается уже к концу 1810 г.) был новым этапом в истории «Вестника». С нового, 1808 года редакция переходит к Жуковскому: в 1809 г. он продолжает возглавлять журнал единолично в 1810 — совместно с Каченовским в 1811 «издателем» снова становится Каченовский, но при усиленном сотрудничестве Жуковского. В Жуковском «Вестник Европы» получил действительного заместителя Карамзина; достаточно сказать, что он лично поместил в журнале за четыре года, кроме двух повестей и двадцати стихотворений, пятнадцать оригинальных статей (не считая более мелких заметок) и свыше сорока переводных. Именно в эти годы появились такие известные вещи его, как баллады «Людмила», «Кассандра», повесть «Марьина роща», поэма «Громобой». Сохранив прежних сотрудников, из которых, особую активность — в стихах и прозе — проявил Батюшков, «Вестник Европы» при Жуковском привлек ряд новых: И. М. Долгорукова, Н. Ф. Остолопова, Н. И. Гнедича, Д. В. Давыдова, В. С. Филимонова, П. А. Вяземского, Андрея Раевского, А. Мещевского и других. Несмотря на появление более или менее родственных журналов («Аглая» Шаликова, «Цветник», А. Измайлова), главные литературные силы сосредоточены были в «Вестнике Европы» и по многим насущным вопросам ему удавалось выступать очень веско.

В годы редакторства Жуковского ведущим отделом «Вестника Европы» становится отдел литературный. Самым слабым местом журнала была «политика», политическая позиция журнала в период недолгого мира, который и не мог не восприниматься как временный, была очень затруднительна. В декларативной статье «Письмо из уезда к издателю» (1808, № 1), определив обязанность журналиста — «под маскою занимательного и приятного скрывать полезное и наставительное», Жуковский оговаривался, что «политика в такой земле, где общее мнение покорно деятельной власти правительства, не может иметь особенной привлекательности для умов беззаботных и миролюбивых; она питает одно любопытство». О Наполеоне Жуковский предпочитает говорить двусмыс-ленными предположениями, ставя в зависимость от загадки «души» самого Наполеона — будет он притеснителем или благодетелем народов. Очень скоро (в августе 1809 г.) цензура получила категорическое предписание «не одобрять и не принимать к печатанию никаких артикулов, содержащих известия и рассуждения политические».

Хотя, казалось бы, к политике внутренней; к социальным проблемам вообще должны были бы относиться те же только что приведенные оговорки Жуковского, здесь им была проявлена гораздо большая энергия. Он подхватил и развил карамзинскую тему всесословного образования. Этой теме посвящены две статьи — одна чисто теоретическая и одна полубеллетристическая. Первая — «О новой книге «Училище бедных, сочинение госпожи Ле Пренс де Бомон»». После декларации в общей форме о том, что «просвещение необходимо во всяком состоянии и может быть благодетельно в самой хижине земледельца», Жуковский, однако, сопровождает этот тезис рядом знаменательных оговорок. Их можно резюмировать так: 1) в первую очередь просвещение необходимо «тем классам людей», которые «выше других состоянием»; 2) «люди низкие» — ремесленники, земледельцы — должны быть до некоторой степени образованы; 3) объем образования для низших классов: «катехизис морали» — с дополнением в виде повестей и сказок; стихотворения — для знакомства с «некоторыми приятными чувствами»; «энциклопедия ремесленников и земледельцев» и элементарные сведения по естествознанию и гигиене; 4) задача этого образования: научить «простолюдинов» — «наслаждаться жизнью в том самом кругу, в котором помещены они судьбою».

Жуковский решительно настаивает на строгом руководстве и отборе; читая романы из жизни высших классов, «простолюдин» «невольно делает сравнение между собою и мечтательными героями романов и, может быть, научается не уважать самого себя в ограниченном своем состоянии». Охранительная установка этой педагогической системы очевидна; еще очевиднее она в статье-повести «Печальное происшествие», несмотря на ее гуманно-филантропическую тему. Здесь рассказана история крепостной девушки Лизы, не мнимой, а подлинной «6арышни-крестьянки», воспитанной в барском доме полюбившей дворянина, но по проискам интригана-соблазнителя отданной в его полную власть. И вот почти та самая коллизия, которая впоследствии не раз делалась темой драм и повестей, направленных против крепостничества («Дмитрий Калинин» Белинского, «Именины» Павлова), здесь приводит к выводам совсем иного рода: не нужно давать понятия «о состоянии людей свободных» тем, кому вместе с этим понятием будет дана свобода; и хотя свобода названа «благом все превышающем», но из контекста ясно, что помещик нисколько не обязан одарять своих крепостных этим благом, а предохранять от понятия о нем обязан.

Отношение Жуковского к критике установилось не сразу. В редакционной статье 1808 г. он; еще повторяет за Карамзиным, что критика — роскошь, а мы еще не Крезы. Но жизнь не оправдала этого тезиса: сам, Жуковский втягивался в литературную борьбу и сам признал законность «благоразумной критики» в особой статье (1809, № 21). Литературно-критическая позиция его отличалась большой дипломатичностью. От полемики с Шишковым он по примеру Карамзина уклонился. Но выступления Шишкова в 1808 г. и дальнейшая его полемика с Дашковым никак не были отражены в «Вестнике Европы».1 В список писателей, «близких к идеалу изящного» (статья «О критике»), он поместил Ломоносова, Державина, Дмитриева, Карамзина и — неопределенно — «еще некоторых новейших». Конечно, это был список карамзинистов, а не шишковцев. Но в критике своей Жуковский не защищал союзников и не нападал на противников, только в 1811 г., уже не будучи редактором, начал полемику—и то не слишком принципиальную — с Грузинцевым (рецензия на его трагедию «Электра и Орест»), где попутно довольно сдержанно упомянул об Озерове. Большие же работы в 1809—1810 гг. он посвящает из современников Крылову, из «классиков» — Кантемиру, которого пытался оценить объективно: с «умным раскольником» Шишковым намечалась, таким образом, какое-то соглашение.

 

2.4. Совместное редактирование журнала М.Т. Каченовским и В.А. Жуковским (1810– 1813 г.г.)

 

С 1810 г. Каченовский становится официально соредактором «Вестника Европы», и с этого же года устанавливается новая программа журнала. Вместо первоначальных двух отделов, теперь их пять: 1) «Словесность», 2) «Наука и искусство», 3) «Критика», 4) «Смесь», 5) «Обозрение происшествий». С 1811 г. второму отделу было присвоено более распространенное название: «Изящные искусства, науки и литература», а пятому отделу было с 1810 г. возвращено его прежнее название «Политика».1 Таким образом, реформа свелась к узаконению критики как особого отдела и к выделению в особый отдел научных статей фактически уже давно — с самого начала участия Каченовского— занявших в журнале одно из главных мест. «Политика» — с этим или другим названием — конечно не могла играть той роли, какую играла до наполеоновских войн и на деле сводилась к выпискам из иностранных газет — в случаях надобности с оговорками или ироническими замечаниями в скобках или сносках.

Официально возглавляет журнал Каченовский, но личную инициативу его можно видеть только в расширении отдела «наук», главным образом исторических. Для этого отдела он умел привлекать и сотрудников из числа профессоров и кандидатов Московского университета— историков и филологов (Шлецера, Калайдовича, Мерзлякова, Снегирева, Тимковского и других), много писал по историческим вопросам и сам. Но, несмотря на то, что Каченовский как историк не занимал реакционной позиции и подчас вносил в науку своего времени нечто новое своими скептическими тезисами и гипотезами, — сделать научный отдел актуальным, связать его с потребностями современности он не мог. Отдел «наук» наполнялся фактическим материалом по археологи и истории отдаленных веков, а иногда и в отдел «критики» перебрасывалась полемика по историко-археологическим деталям (как, например, длительный спор о смысле летописного выражения «строение банное»). Тем самым Каченовский по сравнению с Карамзиным и Жуковским ориентировался на более узкий круг читателей.

С 1811 г. Каченовский издает журнал один. Как показывает его переписка с Жуковским, он против желания Жуковского оттеснил его от соучастия, так как был недоволен им как журнальным работником и, кроме того, расходился с ним в некоторых мнениях. Каченовский ссылается на разное отношение к Карамзину. Хотя в исторических работах Каченовского скепсис по отношению к Карамзину мог выполнять прогрессивную роль, но в данном случае поворот журнала от Карамзина и Жуковского был поворотом вправо, в сторону врагов Карамзина из шишковской группы, в сторону более отсталых тенденций.

После резкого письменного объяснения отношения между Каченовким и Жуковским восстанавливаются, и в 1811 г. Жуковский сотрудничает в «Вестнике Европы» довольно активно (статья: «О поэзии древних и новых» — с компромиссным решением проблемы, рецензия на трагедию Грузинцева, ряд переводных статей). В 1812 г. Каченовский обходится без прочных сотрудников, и журнал тускнеет; с 1813 г. место Жуковского занял Вл. Измайлов, к которому на 1814 г., на время болезни Каченовского, перешло и редакторство. Это был последний заместитель Каченовского.

 

2.5. Год редакции В.В. Измайлова

 

В. В. Измайлов взял на себя редактирование «Вестника» в год, когда наступало время политического и экономического мира. Россия начинает занимать в европейском концерте одно из руководящих мест. Возвращение Франции на дореволюционный путь считается предре-шенным. Из этого положения нужно было сделать не только политические, но и идеологические выводы, и В. Измайлов сумел это сделать лучше, чем Каченовский, который ограничивался вариациями на националистические темы.

В.Измайлов был одним из самых ярких выразителей сенти-ментального филантропизма. Темами его повестей и статей, начиная с 90-х годов XVIII в., были не только проповедь семейных добродетелей и борьба с высшим светом во имя идеалов умеренности, но и социальное неравенство и судьба крепостных. Так, например, в повести «Сироты в Малороссии» (1814, №№ 7 и 8) изображена несчастная судьба сироты из дворянок и простого солдата, равно беззащитных перед властями. Социальные конфликты, однако, снимались, подобных сопоставлений сводился, к утверждению филантропии. Что касается публицистических деклараций В. Измайлова, то они имеют явно охранительный характер

Первой такой декларацией его в «Вестнике Европы» была статья «Развалины Москвы», помещенная еще при Каченовском (1813, № 9—10), где нарисована идиллия не только благополучной, но и свободной России. «Свобода говорить, свобода писать, обеспечение собственности и прав гражданина» и т. д.; лишь дойдя до слов «независимость во всех родах жизни», автор, видимо, почувствовал, что такая апология крепостнической монархии требует объяснения, и объяснение не замедлило: «Состояние наших земледельцев не противоречит сему мнению. Справедливый наблюдатель скажет, что у нас господа – за-щитники и отцы своим подданным. Некоторые и, к славе России очень немногие исключения не составляют правила общего».

Программная статья, которой Измайлов открыл «Вестник Европы в 1814 г., прямо говорит об уроках французской революции и ставит задачу писателям: «да остерегают умы и сердца сограждан наших от заблуждения, легкомыслия и того беспокойного духа, который неми-нуемо влечет за собою порабощение народов».

Одновременно один из сотрудников Измайлова в «Письме о нынешних обстоятельствах наших» делает выводы социально-экономического порядка: спасение государства в том, чтобы города не поглотили деревень и поместий, другими словами, чтобы расслоение дворянства и рост буржуазии не нарушили социальных устоев: помещичьего землевладения и душевладения. Поэтому «пускай возвратятся под кров мирных сел трудолюбивые помещики». С другой стороны, автор наблюдает, что «крестьяне переходят из состояния земледельцев в сословие городских мещан», и настаивает «особливо» на их возвращении к «земле и плугу».

Тот же автор «письма» призывает «возвратиться к простоте древних нравов, украшенных выгодами просвещения и удовольствия науки». В контексте с повестью самого Измайлова «Обе школы или свет и уединение» (того же смысла), с сочувственный, но несколько ригористическим разбором «Новой Элоизы», с возвращением на страницы журнала имен Карамзина (стихотворение) и Подшивалова (некролог и автобиография) — все это звучит как продолжение уже испытанной карамзинской линии, отчасти как прямое эпигонство. Но в одном идеологическом пункте В. Измайлов резко разошелся как с карамзинским, так и с послекарамзинским прошлым журнала — в своей философской позиции.

До 1814 г. «Вестник Европы» уделял философским вопросам немного места, но неизменно высказывался против немецкого идеализма (очевидно казавшегося вчуже опасным) — за англо-французский эмпиризм как наиболее «ясное» учение. В. Измайлов в № 10 помещает статью, правда, переводную, совершенно иного направления: «О Фихте и о философии немцев и французов». О Фихте и немецких идеалистах вообще здесь говорится панегирически, Немецкая философия «о чем ни рассуждает — все приводит к духу или разуму», французская — наоборот — к материализму: «опыт доказал, что последняя имела в виду низвержение алтарей и престолов». Материалистические элементы усматриваются и в Кондильяке. Замечательно также то, что, пропагандируя Фихте, автор статьи одновременно призывает вернуться к христианской мистике Мальбранша (единственного из французов, кто упомянут с сочувствием). Появление статьи не было случайным. С ней связаны такие статьи самого Измайлова, как «Религия и философия», и особенно «Естественная наука в ее нравственном отношении, или приятность и польза ботаники», с религиозной и натурфилософской идеей в основе.

Год редакции В. Измайлова был замечателен еще в одном отношении: при нем дебютировала в «Вестнике Европы» целая плеяда молодежи: А. С. Пушкин (пять стихотворений) и его лицейские товарищи — Дельвиг (семь стихотворений), Пущин (перевод из Лагарпа), Илличевский; здесь же выступает впервые со статьями — правда, не по литературным, а по военным вопросам — никому еще неизвестный Грибоедов. Ни одного из этих сотрудников журнал не удержал (зато Измайлов удержал и Пушкина, и Дельвига, и Илличевского в новом своем журнале «Российский музеум»). Из дебютантов 1814 г. «Вестник Европы» сохранил только М. Дмитриева, игравшего впоследствии активную роль в литературной борьбе (между прочим и с Грибоедовым).

Молодые дебютанты не дают, впрочем, журналу никакой специ-фической окраски; состав сотрудников оставался, в общем, прежний, а литературная позиция журнала — по примеру предыдущих лет — компромиссной. Программная статья редакции апеллировала к авто-ритетам — от Аристотеля до Лагарпа, требовала «беспристрастного уважения к древним и новым классикам», «рассудительного почтения к союзу славянского языка с русским» и т. п. В практике своей Измайлов не только избегал постановки острых вопросов, но и вовсе устранил критику как постоянный отдел (отрицая и принципиальное «право быть судьею талантов и посредников славы»). Все это согласовано с то» позицией «мирного процветания которой Измайлов стремился достигнуть на всех участках — в политике, в быту и в литературе.

 

 

3. «Вестник Европы» при М.Т. Каченовском

 

С 1815 г. единоличное редактирование Каченовского не преры-валось. Эта вторая, внешне однообразная, половина истории «Вестника Европы» делится довольно отчетливо на три неравные периода: с 1815 по 1819 г., с 1820 по 1825 г. и с 1827 по 1830 г.

Приняв журнал от В. Измайлова, Каченовский продолжал вести его с тем же составом сотрудников. Осложняющаяся идеологическая борьба создавала в литературе новые группировки и новые органы, и в период с 1815–1819 гг. «Вестник Европы» постепенно терял свой старый состав. Имена Жуковского, Батюшкова, Вяземского Остолопова, Воейкова, Гнедича, Мерзлякова еще связывают

Новый период с предыдущим. Но снова обрывается оригинальная беллетристика, которую пытались культивировать Жуковский и Вл. Измайлов, и сильно сокращается переводная; здесь преобладает за-нимательно-нравоучительное чтение. Журнал приобретает все больше «ученый» характер, впрочем, отдел «наук» становится значительно актуальнее; политическая экономия решительно вытесняет историю и археологию.

Статьи по общей политической экономии и по экономии России (в смысле Российской империи) помещались как оригинальные, так и переводные (преимущественно с польского). Замечательно, начало статьи «Важное разногласие» (1815, № 20). ««Полезно ли для государства возрастающего заводить и распространять мануфактуру или выгоднее для него обогащаться земледелием?» —Вопрос сей служит теперь предметом общих рассуждений и споров. Мужчины и женщины, ученые и неученые, увлекаясь теми или другими видами, приставая той или другой; стороне, жарко спорят и никогда не соглашаются». В полемике Бентама с неизвестным протекционистом, «сочинителем ответа», автор статьи занимает нейтральную позицию. В том же году еще раньше были помещены две оригинальные статьи (автор — Гаретовский); «Рассуждение о влиянии денег на хозяйство народное» (№ 3) и «Ответ другу моему на жалобу его о процентах» (№ 8); в последней знаменательны мечтания о том времени когда «Россия наполнится полезными капиталами во всех отношениях». Однако общая позиция «Вестника Европы» отнюдь не протекционистская, Переводная — с польского же — статья «О счастливейшем быте крестьян польских» вносит существенно-важный оттенок в политико-экономические тенденции журнала: прогресс не требует крестьянского освобождения. Тот же интерес к экономическим проблемам и тот же подход к ним наблюдаем и в следующие, годы; с одной стороны, серьезное внимание к развивающейся в России промышленности («О внутреннем богатстве России по части добывания металлов» и другие подобные статьи в 1816 г.), с другой — прямая и косвенная защита крепостнической системы.1 Вплотную к проблеме крепостного хозяйства и труда с точки зрения аграрно-помещичьих фритредерских интересов подходит статья 1818 г.— «Как выгоднее возделывать землю: своими собственными или наемными работниками». В основе статьи — доклад, прочитанный в Петербургском вольно-экономическом обществе Меркелем, по данным хозяйства Лифляндской губернии; неизвестный польский автор (М.О.) присоединяет собственные соображения: те и другие сводятся к экономическим преимуществам наемного труда. Отсюда, однако, вовсе не делается вывода о необходимости коренной крестьянской реформы: достаточно оценить крестьянскую землю, «назначить приличный за нее оброк и употреблять на господскую работу самих же крестьян, с тем, чтобы они за следующие с них оброчные деньги трудились как нанятые люди». К этому проекту переводчик делает примечание — скорее простодушное, чем ехидное: «что сочинитель, очевидно, разумеет в помещике благомыслящего», так как расценка земли, оброка и рабочего дня устанавливается не кем иным, как тем же помещиком! Итак —терпимость по отношению к развивающемуся капитализму лишь постольку, поскольку он способствует обогащению помещиков и не нарушает их интересов и прав — вот политико-экономические тенденции «Вестника Европы» этих лет.

В области философии «Вестник Европы» возвращается к предпочтению эмпиризма и к борьбе с немецким философским идеализмом. «Вестник Европы» толковал и критицизм и послекантовский идеализм в смысле, опасном для религиозных и вообще идеологических устоев, это понимание было ходячим в российских, реакционных кругах и приводило к репрессиям против профессоров-кантианцев. Если архиепископ Феофилакт прямо приписывал Канту цель ниспровержения христианства и замены его «совершенным безбожием», ту же борьбу против опасных учений, в которых враги их, быть может, смутно угадывали зачатки диалектики, вел и «Вестник Европы»» Тем, яростнее должен был обрушиваться «Вестник Европы» на материализм. Шеллингу грозят только сумасшедшим домом; здесь же рекомендуются более суровые меры; в стихотворении вятского поэта Копылова выражается желание, чтобы труды энциклопедистов постигла участь сожженной александрийской библиотеки:

 

Возжги, Аиру, светильник новый

И истреби писанья их!

Весьма оживленной была в эти годы и борьба на фронте собственно литературном. Не проходило года без довольно жаркой полемики по тому или другому литературному вопросу. В 1815 г. объектом нападения был П. М. Строев, в то время девятнадцатилетний студент, выступивший как смелый и независимый критик в собственном журнале «Современный наблюдатель российской словесности». «Вестник Европы» обрушивался на «недоучившегося студента» за «нахальный разбор» «Россияды» и некоторых других книг (1815, № 17), хотя все «нахальство» Строева заключалось в выводе, что Херасковым не соблюдаются классические же правила и что «Россияда» «недостойна тех громких похвал, коими ее до сих пор осыпают». Одновременно осмеян был «Демокрит» Кропотова — любопытный образец низовой, мещанской журналистики. В то же время отношение к шишковскому «отступлению» в восемнадцатый век и дальше остается сдержанным.

В литературном отношении Каченовский продолжает быть сторонником господствующего жанрового и стилевого канона, традиционного списка приемлемых авторов. В этот список входят — больше как необходимая дань авторитетам — избранные «классики» с различным отношением к каждому; градация по степени авторитетности, примерно, такая: Тредиаковский — наименее авторитетный, Кантемир, Сумароков, Херасков, Ломоносов Державин – и наряду с Державиным почти безоговорочно – Богданович, Фонвизин, иногда и Княжнин. Но в этот же список на равных (а по существу на больших) правах входят и «новые»: Карамзин, Дмитриев Озеров, Крылов; из молодежи – Жуковский и Батюшков. С необычайной быстротой проис-ходит канонизация новых и молодых в университетских лекциях и школьных руководствах. На страницах «Вестника Европы» эту канонизацию осуществлял Мерзляков, разбиравший Озерова наряду с Сумароковым, и, с точки зрения тех же Лагарповых правил Шишков со своим «списком» и со своими «молодыми» не получил признания и остался в тени как выразитель отсталой, рутинерской группы.

Формула, которая соединяет литературную позицию Постника Европы» с его позицией политической, найдена в статье Снядецкого (польского критика, работы которого по философии и литературным вопросам начинают появляться в «Вестнике Европы» все чаще). Эта формула: «лучшие плоды ума — чада тишины и согласия» (1819, № 7). С этой точки зрения Снядецкий осуждает романтиков как недовлетворяющихся современной действитель-ностью и порицает Шекспира как «идола черни». Неудивительно, что о Байроне приводятся выписки, хотя и отдающие должное таланту, но очень сдержанные («поэзия его оставляет какое-то тягостное чувство в душе читателя» – 1817, ч. 99). И даже спор о жанрах и стихосложении (в первую очередь о балладе и гекзаметре) приобретал подчас оттенок испуга перед анархическими новшествами. «Что это за дух, – пишет Мерзляков, не называя впрочем, никого по имени,– который разрушает все правила пиитики, смешивает вместе, все роды, комедию с трагедией, песню с сатирой, балладу с одой и пр. пр.?»

Эти охранительные тенденции с течением времени в «Вестнике Европы» неизменно усиливались.

 

3.1. Последние годы журнала

 

Пятилетие перед 14 декабря характеризуется обострением клас-сово-идеологической борьбы. В эти годы слагается идеология дворян-печати революционеров-декабристов сражаясь и в некоторых органах печати этой поры. Основная же масса дворян-помещиков защищает крепостное право и ограниченную монархию. «Вестник Европы» продолжает представлять эту основную массу. Но ряды ее интел-лигенции поредели; в среде сотрудников «Вестника Европы» стала особенно заметна вновь возникающих журналов. Уже в предыдущий период была потеряна значительная часть старых сотрудников: одни перешли в «Сын отечества», другие полностью или частично сошли со сцены. Особенно ощутительна была убыль 1817 г., когда прекратилось сотрудничество Батюшкова, Вяземского, А. Измайлова, В. Пушкина, Милонова, Мерзлякова (как критика). В 1818 г напечатаны были последние вещи Жуковского и Остолопова. В апреле 1820 г. в последний раз печатается Воейков. Новые сотрудничества — до привлечения Надеждина в 1828 г. — не были прочными: Сенковский, Полевой, Вл. Одоевский, начиная в «Вестнике Европы», затем самоопределялись иначе; Погодин редко выходил за пределы исторических вопросов. Критиками журнала в первое пятилетие 1820-х годов были М. Дмитриев и А. Писарев, но выступления того и другого были случайны, и критическая деятельность их скоро замерла.

Внешнеполитические высказывания «Вестника Европы» этой поры сводились либо заверениям о всеобщем успокоении (во Франции весь «народ», кроме кучки «крамольников» — за роялистов), либо к возмущениям «злодеяниями», т. е. революциями, как известно, волновавшими в эти годы не одну европейскую страну. Иной тон взят был только в отношении греческих событий: не потому, конечно, как думали некоторые наивные толкователи, что «Каченовский был родом грек», а потому, что греческая революция могла быть истолкована как чисто национальная и притом направленная против Турции.

Новые журналы, возникшие в этот период, не только перетягивают к себе отдельных сотрудников «Вестника Европы», но и существенно оттеняют его неизменную умеренно-охранительную позицию. Вслед за «Сыном отечества» появляется в 1818 г. «Благонамеренный» (несмотря на свое название отличавшийся большей, чем «Вестник Европы», идейной гибкостью), с 1820—«Невский зритель», объединивший часть будущих декабристов, наконец, с 1825 г. — непримиримый враг. «Вестника Европы» — «Московский телеграф». До 14 декабря все эти журналы, во всяком случае, проявляют — хотя и в разной степени — большую, чем «Вестник Европы», терпимость к оппозиционным настроениям дворянской интеллигенции. «Вестнику Европы» приходится усиленно полемизировать по различным Общеидеологическим и литературным вопросам с разными журналами, и почти во всех случаях «Вестник Европы» борется с новаторами и защищает «устои».

«Вестник Европы» в отношении к передовым литературным группировкам занял позицию враждебную, хотя на первых порах несколько уклончивую. Не проходило года без схватки по тому или другому вопросу. В 1826 г, возникла борьба вокруг «Руслана и Людмилы»; в 1821 г.— вокруг «Послания Вяземского» с выпадом против Каченовского; в 1822 г. — вокруг книги Греча «Опыт краткой истории русской литературы», в 1823 г.— вокруг Катенина, с одной стороны, и только что основанного «Дамского журнала» — с другой; в 1824 г. — вокруг «Бахчисарайского фонтана»; в 1825 г. — вокруг «Горя от ума».

В 1820 г. среди общего восхищения первой поэмой Пушкина (лишь изредка умеряемого моралистическими и эстетическими упреками) отзыв «Вестника Европы» прозвучал как диссонанс. Статья «Письмо к редактору» была подписана псевдонимом «Житель Бутырской слободы»1. В самый разгар фольклористических увлечений самого, «Вестника Европы» Каченовский помещает статью, в которой ограничивает значение «собирания и изыскания русских сказок и песен»: их нужно собирать, но не подражать им; против материала «старинного, песнословия» критик возражает с точки зрения классовых понятий и вкусов (известное сравнение с «гостем с бородою, в армяке, в лаптях», который втерся в московское Благородное собрание). Литературный консерватизм ясно обнаруживает, таким образом, свою социальную основу. Надо оговориться, что в дальнейшем, вплоть до 1828 г., прямых нападений на Пушкина больше не было,

Большое принципиальное значение имела полемика о книге Греча («Вестник Европы», 1822, № 13—14 и 19, Каченовский; «Сын оте-чества», 1822). Греч установил два периода развития русской литературы; ломоносовский и карамзинский. Каченовский (под буквами М. И.) возражает против уравнения значений Карамзина и Ломоносова и с позиций почти откровенно шишковских напоминает, что Ломоносов писал о пользе славянских книг, а Карамзин и его последователи призывали «писать, как говорят», чем приближались к направлению не Ломоносова, а Тредиаковского. Таким образом, «если один из них образовал язык, то другой необходимо вредил успехам оного». После ответа Греча Каченовский, впрочем, пытался отрицать свою враждебность к Карамзину, но это никак не вязалось с содержанием его первой статьи. Совершенно ясно, что Каченовский выступал как поборник языковых и литературных устоев, которые он не отделял от устоев социальных и политических. В теориях литературного «классицизма» (точнее было бы в данном случае говорить о литературном рутинерстве) очевидным образом отражалась идеология реакционных кругов: вокруг Каченовского и его журнала это реакционное движение группировалось.

Декабрьское восстание неминуемо отбросило значительную часть дворянства вправо. На «Вестнике Европы» это не замедлило сказаться.

Непосредственные отклики на декабрьское восстание были, разумеется, невозможны. Но проскользнувшее в одной слишком поспешной оде упоминание о Константине было тотчас же заслонено ворохом приветствий Николаю. В числе других предвещал «силу и отраду» музам под «николаевским щитом» и юный Полежаев, не предвидя, что придется пережить через год под этим «щитом» его собственной музе и ему самому. Явные намеки на декабрьский мятеж — в оде Мерзлякова на коронацию:

 

Что буря? — злобы обличенье.

Что гром? — Коварства очищенье.

Что смута? – общий всех покой.

(1826, № 21-22).

Не случайно, Конечно, в январе 1826г., во время следствия над декабристами, помещены афоризмы Ансильона о порче нравов «в образованном классе людей», о революции как сочетании («к ужасу и поучению вселенной») варварства и образованности; о том, что «герои революций—одни лишь безумцы и одни бесхарактерные» (1826, № 2).

В то же время Иовский «доказывал» на исторических примерах преимущества абсолютизма (1826, № 10).

Решительный сдвиг по сравнению с первыми двумя десятилетиями обнаружился в полемике по вопросу о народном воспитании, которая велась на страницах самого же «Вестника Европы» в течение 1825 г. Начал ее кн. Цертелев, выступивший с помещичьей программой классового образования, точнее с проповедью самого необузданного обскурантизма.

Цертелеву возражал некто Ал. Мк. (пометка под статьей: «12 апреля 1826 года. Малороссия»). Редакция сделала примечание: «подобные споры ни для кого не оскорбительные, принося честь обеим состязателям». Ал. Мк. не спорил с основными мыслями Цертелева, даже с ограничением перехода в сословие, но считал это возможным — «без перегородок для просвещения» — и доказывал, что «грамота не может быть вредна крестьянину», что если уж бояться соблазна от книг, то не меньшая опасность грозит и купцу и дворянину. Последнее слово осталось, однако, за Цертелевым, который настаивал, что если нельзя учить крестьянина всему (а так далеко не шел и, оппонент его!), то лучше уж не учить ничему, так как полуобразование может только сбить с толку, — это подтверждалось и помещичьей практикой: грамотные крестьяне оказывались «беспокойнее и бесполезнее» неграмотных (несомненный отклик недавних крестьянских волнений). Правительство Николая I не нашло выгодным итти за обскурантской группой Цертелева: указом 19 августа 1827 г. крестьяне не были лишены образования совсем, но доступ в гимназии и в университеты крепостным был закрыт.

Цертелев не был случайной фигурой в «Вестнике Европы»; с его именем связан дальнейший рост фольклористических тенденций (программное письмо к Максимовичу в № 12 за 1827 г. «О народных стихотворениях»); сам он был заметным в свое время собирателем и издателем песен. Классово-идеологический смысл этого увлечения фольклором уясняется из сопоставления письма Цертелева с письмом Бродзинского к редактору варшавского журнала «О народных песнях славян»: это «была реакция против страстного, беспокойного западного романтизма; против стремления «ко всему необычайному» во имя естественности, простоты и патриархализма славянских песен. «Друг человечества, друг тишины и покоя, заметит в них милый образ невинности и счастливой жизни» (Бродзинский). Против каких бы то ни было возможностей придать фольклористике демократический уклон реши-тельно возражает Цертелев: «Многие думают, что сии стихотворения сложены простым на родом; но сие несправедливо. Некоторые из них очевидно принадлежат высшему сословию».

В литературном отношении годы 1826 и 1827 были годами полного потускнения. Беллетристика, даже и переводная, замирает. Из новых поэтов некого отметить, кроме Полежаева, который после 1826 г. должен был сойти со сцены; стихотворный отдел заполнялся плодовитым и бездарным Кудрявцевым и другими заслуженно забытыми стихотворцами. Замерла и критика; бессодержателен стал даже научный отдел — всегдашний козырь журнала. Потускнение это отчасти зависело от сурового цензурного устава, введенного 10 июля 1826 г. Шишковым и имевшего силу до 22 апреля 1828 г когда он был несколько ослаблен. Лишь на короткое время—с конца 1828 г. по конец 1830-го—на «предсмертный» период журнала Каченовскому удалось приобрести сотрудника, который укрепил позиции журнала и в последний раз в его истории попытался перейти в наступление против прогрессивной литературы.

Таким сотрудником стал Н. И. Надеждин — сначала как автор стихотворений (нужно отметить «Послание ижицы к азу» — стихо-творную защиту восстановленной в «Вестнике Европы» архаической орфографии).

В последние три года издания этого журнала Надеждин был самым активным его сотрудником. При Надеждине «Вестник Европы» не только ожил, но и сделался боевым журналом. Надеждин печатал здесь философские, исторические и критические статьи, переводы, рецензии и т. д. Первым Нашумевшим его выступлением был критический фельетон под псевдонимом экс-студента Никодима Надоумки «Литературные опасения за будущий год» (1828, №№ 21 и 22). Вслед за этим фельетоном последовали и другие подписанные тем же псевдонимом,— «Сонмище нигилистов» (1829, №№ 1 и 2), «Две повести в стихах: Бал и Граф Нулин» (1829, №№ 2 и 3), о «Полтаве» Пушкина (1829, №№ 8 и 9), об «Иване Выжигине» Ф. Булгарина (1829, №№ 10 и 11) и другие.

Критические статьи, рецензии о новых книгах, статьи философские, исторические, отрывки драмы, стихотворения оригинальные и переводные – переводные — вся эта обильная продукция лишь на время оживила угасавший журнал, но не смогла сообщить ему новой жизни.

Совершенно растеряв читателей, в 1830 году «Вестник Европы» прекратил свое существование.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Заключение

 

«Вестник Европы» прожил долгий век и испытал сложную судьбу.

За годы существования журнала неоднократно менялись его редакторы. В разные годы «Вестник Европы» редактировали: писатель-сентименталист П.П. Сумароков; профессор Московского университета историк М.Т. Каченовский; поэт Жуковский (в 1810 году совместно с Каченовским); временно – в 1814 году — на посту редактора находился беллетрист и переводчик В.В. Измайлов, при котором в печати дебютировали Пушкин, Грибоедов, Пущин, Дельвиг и другие молодые поэты.

Но настоящий успех «Вестника Европы» пришелся на время редакторской деятельности Н.М. Карамзина. Ведь именно он создал совершенно новый журнал по европейскому образцу и принял на себя его руководство в течении двух лет.

В заключении я бы хотела привести слова великого критика.

Белинский так характеризовал это издание: «Вестник Европы, вышедши из-под редакции Карамзина, только под кратковременным заведованием Жуковского напоминал о своем прежнем достоинстве. Затем он становился все суше, скучнее и пустее, наконец, сделался просто сборником статей, без направления, без мысли и потерял совершенно свой журнальный характер… В начале двадцатых годов «Вестник Европы» был идеалом мертвенности, сухости, скуки и какой-то старческой заплесневелости».

 

 

 

 

Библиографический список

 

 

  1. История русской журналистики (XVIII –XIX в.в.): Учебное пособие/ Под редакцией А.В. Занадова. М., 1963.
  2. Есин Б.И. История русской журналистики XIX в. М., 1989.
  3. Есин Б.И. История русской журналистики (1703–1917). М., 2000.
  4. Очерки по истории русской журналистики/ Т. 1. XVIII век и первая половина XIX века. Ленинград, 1950.
  5. Русская журналистика XVIII – XIX в.в. (Из истории жанров). Учебное пособие/Под редакцией Н.П. Емельянова. Ленинград, 1969.

 

 

 

 

 

 

 

 


 

Комментирование закрыто.

Вверх страницы
Statistical data collected by Statpress SEOlution (blogcraft).
->