Биография Ф. Сологуба и основные этапы его жизненного пути

Приметой эстетики конца XIX — начала XX века становится оригинальность художественного мышления.  В личности ценится уникальность, отличие от других, «единственная единственность» (М. Бахтин). Проблема авторского сознания становится актуальной для новой поэтики, так как в литературе XIX — XX века «смысл всегда личностей — он создается человеком и не существует в отвлеченном от него виде». Творчество Сологуба провозглашает авторский произвол в выборе тем и способах подачи материала. Его лирика и проза рождают споры о принадлежности автора тому или иному литературному направлению (декаданс, символизм, модернизм, реализм). Тяготение Сологуба к изображению экстремальных состояний и «пороговых» характеров вызывает упреки в предельном индивидуализме. Возникает вопрос о соотношении автора и героя: «прочувствован» ли субъект лирики Сологуба или это оторванный от эмпирики плод художественного вымысла, который не позволяет проникнуть сквозь мощную эстетизацию к мироощущению автора как личности?

Обращение к принципам воплощения авторского сознания позволяет не только понять своеобразие мировоззрения данного поэта, но и вписать его творчество в общекультурный контекст, обосновать возникновение литературоведческой дискуссии по проблеме его вненаходимости, непричастности к «чистому» символизму. Мнение о Федоре Сологубе как о характерном представителе русского символизма во многом скорректировано литературоведческими исследованиями конца XX века. Лирика Сологуба остается символистской по преимуществу: поэт опирается на символ и мотив как основные конструкты текста и мировидения, предполагает существование инфернального пространства, тяготеет к непознаваемому и невыразимому, располагает в центре мироустройства творческую личность, «прозревающую» глубинные смыслы бытия, уходит об бытового слова к музыке, дионисийской пляске, экстатическому восприятию мира. Как и все символисты, Сологуб одновременно продуцирует художественные ценности и осмысляет возможности их восприятия, моделирует образ потенциального реципиента.

Федор Сологуб (настоящие имя и фамилия — Федор Кузьмич Тетерников) родился 17 февраля (1 марта) 1863 года в Санкт-Петербурге, в бедной семье. Его отец — Кузьма Афанасьевич Тетерников — незаконный сын помещика Полтавской губернии, был дворовым человеком, после отмены крепостного права работал портным в столице. Мать — Татьяна Семёновна — была крестьянкой. В марте 1867 года его отец умер, оставив жену с двумя малолетними детьми — 4-х летним Федором и двухлетней Ольгой. 

Чтобы прокормить детей, вдова нанялась в небогатую чиновничью семью «прислугой за все». Это позволило ей в 1873 году отдать Федора на учебу в двухклассное приходское училище, которое мальчик окончил в 1875 году. Мать Сологуба была бедна, но старалась заинтересовать сына театром и музыкой, в доме водились книги, и мальчик рано пристрастился к чтению. После приходского, Федор учился в уездном училище, а затем прошел ускоренную педагогическую подготовку в Петербургском Учительском институте. Окончив институт в 1882 году, 19-летний Сологуб отправился с сестрой и матерью преподавать математику в глухую провинцию — в городок Крестцы Новгородской губернии (1882-1885), в Великие Луки (1885-1889), наконец в Вытегру Олонецкой губернии (1889-1892). 

Учительствовал он усердно и даже написал учебник по геометрии, однако не считал школьное преподавание достойным занятием. Его страстью была поэзия. Стихи Сологуб писал с 12 лет, и еще тогда в юном поэте созрела твердая уверенность в своем призвании, в заложенных в него поэтических возможностях. Долгое время такая уверенность особых оснований не имела — за все 10 лет пребывания в провинции Сологуб опубликовал в «журнальчиках» около десятка стихотворений; но с начала 1890-х годов положение стало меняться. 

В июле 1891 года Сологуб знакомится с сотрудником журнала «Северный вестник» Николаем Минским, которого даже через 20 лет называл «идейным единомышленником». На суд Минского было представлено несколько сотен стихотворений, и они пришлись весьма кстати. Поэты Минский, З.Н.Гиппиус и Д.С.Мережковский, критик А.Л. Волынский и издатель Л.Гуревич были заняты преобразованием бывшего народнического журнала «Северный вестник» и с радостью приняли стихи Сологуба. В сентябре 1892 года, переселившись в Петербург и продолжая преподавать в школе, Ф.Сологуб становится постоянным сотрудником «Северного вестника» и входит в круг русских символистов, где в апреле 1893 года получает свой «аристократический» псевдоним: им стала изуродованная для юридической безопасности известная графская фамилия. Стихи его печатаются во многих петербургских журналах и газетах; он пишет множество рецензий, заметок и статей, заканчивает и печатает в 1896 году первый роман из провинциальной учительской жизни «Тяжелые сны» (начатый еще в 1882 году). Как правило, Сологуба причисляли к зачинателям поэтического символизма, поскольку он выступал рядом с ними на страницах периодических изданий и пользовался среди них особенно высокой репутацией. Но, как замечает Волынский, Сологуб лишь «примыкал к ним», и добавляет: «…я лично не видел ничего символического в поэзии Сологуба… Это был не символист, а декадент в самом высоком смысле слова». При некоторой общности существенные различия между Сологубом и символистами выявились в период его наибольшей популярности — в 1905-1914 годах и после 1917 года. Однако во время общественного подъема начала 1900-х годов и Минский, и Мережковские, и Бальмонт, и Белый, и Сологуб занимали весьма близкие позиции. 

В 1893-1897 годах в «Северном вестнике» были помещены 17 его стихотворений (2 из них — переводы из Верлена), три рассказа («Тени»; «Червяк»; «К звездам»), пять статей на общественные темы, множество рецензий. Важным в жизни Сологуба был 1896 год — в январе за преподавательскую службу ему пожалован орден Св. Станислава 3-й степени, в марте отдельным изданием выходит роман «Тяжёлые сны», а в октябре — выходят «Тени» — объединённый сборник рассказов и второй книги стихов. В апреле 1897 года в редакции «Северного вестника» происходит раскол. Ф. Сологуб прекращает сотрудничество с журналом, издает роман «Тяжёлые сны» на немецком языке в Австро-Венгрии, начинает публиковаться в газете «Петербургская жизнь». С 1899 года он сотрудничает в декадентских и символистских журналах и альманахах «Мир искусства», «Новый путь», «Весы», «Золотое руно», параллельно работая учителем-инспектором Андреевского городского училища в Петербурге, и являясь членом Петербургского уездного училищного совета. 

Популярность Сологуба росла постепенно. В 1902 году был закончен его второй роман «Мелкий бес», опубликованный в 1905 году в журнале «Вопросы жизни», а в 1907 году вышедший несколькими изданиями. По словам Блока, этот роман был прочитан «всей образованной Россией». Сологуб выдвинулся в первый ряд литераторов и стяжал всеобщее читательское признание. Следом выходят первые пьесы и книги рассказов, новый роман «Навьи чары» (1907-1909), что еще более усиливает популярность Сологуба. Однако в этот же период Сологуб испытывает и тяжелые времена. Все попытки вылечить его больную сестру в Райволе (Финляндия) заканчиваются неудачей, и 28 июня 1907 года Ольга умирает. Сологуб тут же, в июле, выходит в отставку и переезжает на частную квартиру. И только литературный труд, выход третьего сборника рассказов «Истлевающие личины», публикация пьесы «Любви» в журнале «Перевал» и романа «Навьи чары» помогают Сологубу пережить потерю. 

В 1908 году Сологуб женится на писательнице и переводчице Анастасии Чеботаревской (1876-1921). В этом же году выходит поэтический сборник «Пламенный круг», трагедия «Победа смерти» и сборник рассказов «Книга разлук». Отдельной книгой изданы переводы из Верлена. Событием в жизни Ф.Сологуба стал выход в 1909-1911 годах в издательстве «Шиповник» его Собрания сочинений в 12 томах, включающее два романа («Тяжёлые сны» и «Мелкий бес»), драмы, стихи, рассказы, сказочки и статьи. Весь 1913 год прошел в гастрольных поездках. Ф.Сологуб вместе с А.Чеботаревской и поэтом И.Северяниным отправляется по городам России. Лекцию о поэзии «Искусство наших дней» и стихи читали в 39 городах, в том числе в Минске, Вильно, Харькове, Одессе, Полтаве, Ростове-на-Дону, Екатеринодаре, Симферополе, Баку, Тифлисе, Батуме, Курске, Житомире, Чернигове. Тогда же издательство «Сирии» начинает выпуск нового собрания сочинений Ф.Сологуба — уже в 20 томах, но его выход прекращается в 1914 году с началом Первой мировой войны. Перед самой войной, в апреле-июне 1914 года Ф.Сологуб едет за границу, где читает лекцию «Искусство наших дней» в Берлине и Париже. На войну Сологуб отозвался новой книгой патриотических (и довольно слабых) стихов «Война», вышедшей в феврале 1915 года, много печатался в газетах со статьями. 14 сентября 1915 года состоялось официальное бракосочетание Ф.Сологуба и А.Чеботаревской. 

Февральскую революцию 1917 года Сологуб встретил восторженно, но Октябрьскую он не принял. С января 1918 года участвовал во всех возможных культурных мероприятиях, призванных противодействовать большевистскому режиму. В марте Сологуб организовывает Союз деятелей художественной литературы, на встрече деятелей искусства с наркомом просвещения А.В. Луначарским выражает резко отрицательное отношение к реформам большевиков (создание государственной «Коллегии по делам искусства», ликвидация Академии Художеств и уничтожение памятников). 

В весенний день мальчишка злой 

Пронзил ножом кору березы,- 

И капли сока, точно слезы, 

Текли прозрачною струей. 

Но созидающая сила 

Еще изникнуть не спешила 

Из зеленеющих ветвей,- 

Они, как прежде, колыхались 

И так же нежно улыбались 

Привету солнечных лучей. 

(27 июня 1887)

Революция отодвинула творчество на задний план. Известность и престиж Сологуба серьезно пошатнулись. Его книги выходили ничтожными тиражами и никакого читательского интереса не вызывали. «Его никто не знал. Его нигде не ждали… Жизнь отвергала его», — вспоминал будущий председатель Союза Советских писателей К.Федин. Положение изменилось, появились материальные трудности, Сологуб почти целиком переключился на переводы. У жены развивалось психическое заболевание — она не выдержала резкой перемены, происшедшей с окружающим миром. Сологуб очень хотел уехать, в 1920 году просил у Ленина разрешение на выезд за границу, но не получил его. В течение более чем двух лет (1919-1921) Сологуб обращался с просьбой о выдаче ему заграничного паспорта. Паспорт ему все же выдали летом 1921 года, но вскоре отобрали. А 23 сентября 1921 года произошла трагедия: Анастасия Чеботаревская покончила с собой, утопившись в реке, и лишь спустя месяцы труп был найден. Последняя встреча Сологуба с мертвой женой описана в «Сумасшедшем корабле» О.Форш: «Его лицо желтой слоновой кости стало белым. Но поступью патриция он важно прошествовал к трупу и, сняв с ее руки обручальное кольцо, надел на руку себе. Потом он опять жил, потому что он был поэт. Но стихи свои читал он несколько иначе, чем при ней, когда объезжали вместе север, юг и Волгу и «пленяли сердца». 

Сологуб резко переменился, стал безразличен ко всему. Намерение уехать из страны после смерти жены угасло. Он с покорностью продолжал сочинять стихи, уже ничего для себя не желая. Смерти жены посвящены многие стихотворения 1921 года («Унесла мою душу…», «Не глядится никто в зеркала…» и др.). Как ни странно, Сологуб со своим почти любовным отношением к смерти не собирался последовать за женой, он намерен был до конца тянуть каторгу жизни. Поэт занял внешне нейтральную позицию к новому строю, хотя был настроен резко отрицательно, был вынужден продолжать общественно-литературную деятельность. Его снова стали печатать, в феврале 1924 года в Ленинграде широко отмечали 40-летие творческой деятельности Сологуба, а потом он стал получать разнообразные должности. В апреле 1924 года он был избран почётным председателем секции переводчиков Ленинградского отделения Всероссийского Союза Писателей, в 1925 году — председателем секции детской литературы, наконец, в 1926-м — председателем правления Союза ленинградских писателей, вошел в редколлегию «Всемирной литературы». 

Но изнуряющая болезнь сделала свое дело. 5 декабря 1927 года Федор Сологуб — поэт, прозаик, драматург, переводчик, теоретик символизма — скончался в Ленинграде. Похоронен он был 7 декабря 1927 года на Смоленском православном кладбище, рядом с его женой А.Н. Чеботаревской. 

2 Поэзия Федора Сологуба

 

Федор Сологбу начал писать с восьмидесятых годов XIX венка, но первые десять лет не имел никаких связей с литературным миром. Его первые книги были изданы в 1896 г. — сразу три: сборник стихов, сборник рассказов и роман «Тяжелые сны», над которым он работал больше десяти лет. Следующий сборник стихов и следующий сборник рассказов появились только в 1904 г. Для лучшего своего романа «Мелкий бес», над которым он работал с 1892 по 1902 гг., Сологуб в течение многих лет не мог найти издателя. Его наконец стали печатать в 1905 г. в приложениях к журналу, но журнал закрылся. И только в 1907 г. роман наконец был издан в виде книги и был принят на ура. Мелкий бес принес Сологубу всеобщее признание и всероссийскую славу. Но в позднейших книгах Сологуб стал давать слишком много воли своим настроениям, что не понравилось читателям; книги его такого успеха уже не имели, и после 1910 г. решено было, что талант его пошел на убыль. «Творимая легенда» (1908-1912) — очень интересная и странно своеобразная книга — была встречена равнодушно. Последний роман Сологуба — «Заклинательница змей» — решительно слаб, но стихи Сологуба, которые он продолжает печатать, по-прежнему остаются на высоком уровне, хотя любителям новинок и сенсаций не понравится некоторая их монотонность.

 Формирование поэтического мастерства Сологуба пришлось на 80-е годы, известные своею летаргией в жизни русского общества и искусства. То было «усталое» время, когда прежние идеалы приглушились, отступили. Литературу тех лет охватила та же апатия, особенно коснулось это беллетристики. Ещё в поэзии были яркие фигуры, выразители той эпохи — Надсон, затем Фофанов, которые в такой относительной пустоте были невероятно популярны. Сологуб был в полной мере «человеком 80-х годов», как им были тот же Надсон, Чехов, Горький, и эта мертвизна сидела в каждом, и в каждый из них выражал её совершенно по-своему. Не сразу, постепенно, в поэзии Сологуба начинают звучать новые ноты, характерные только для Сологуба, как поэта; эти стихотворения обладают индивидуальным, неповторимым стилем, что становится очевидным на рубеже 1880-90-х гг. В этот период лирика Сологуба, уже обогащённая наработанными поэтическими приёмами, всё более явственно определяется душевными переживаниями и настроениями, накопившимися и сложившимися за годы провинциальной жизни: нарастающая усталость, болезненная тоска и бессильные порывы опутывают сологубовские стихи. Поэт неутомим в их анализе и поисках их выражения. 

Различными стремленьями 

        Растерзана душа, 

И жизнь с её томленьями 

        Темна и хороша.

Измученный порывами, 

        Я словно вижу сон, 

Надеждами пугливыми 

        Взволнован и смущён.

Отравленный тревогою, 

        Я всё кого-то жду. 

Какою же дорогою, 

        Куда же я пойду? 

                (19 сентября 1886)

Путь неясен, да и стоит ли куда-то идти… жизнь всё равно «недужная и тщетная», избавиться бы от неё как, отогнать… Так появляются мотивынебытияпредрождения, и — смерти, особенно завладевающие лирической материей Сологуба с начала 1890-х гг. 

        После жизни недужной и тщетной, 

        После странных и лживых томлений, 

        Мы забудемся сном без видений, 

        Мы потонем во тьме безответной, 

И пускай на земле, на печальном просторе 

Льются слёзы людские, бушует ненастье: 

Не найдёт нас ни бледное, цепкое горе, 

        Ни шумливо-несносное счастье. 

                (1893) 

Задержка в литературном пути Сологуба была обусловлена совершенной культурной изоляцией, — он чувствовал, что писать в глуши, в общественном и культурном одиночестве больше не мог: «…Работать стихами и прозою (чем я также занимаюсь) можно только при условии возможно большего общения с людьми и их общественными интересами, — я был поставлен вне такого общения», — писал он Латышеву 17 июня 1890 года. И далее о сокровенном: «Бросить занятия стихами и прозой мне не хочется и не захочется долго, хотя бы я и остался неудачником в этой области, во мне живёт какая-то странная самоуверенность, мне всё кажется, что авось и выйдет что-нибудь дельное, возможно ли это, как это осуществить?»

Ответ на это был: возвращаться в Санкт-Петербург, где было можно вполне реализовать свой талант. Кроме того, там можно было найти сочувствующих литераторов: именно тогда молодые поэты, провозвестники нового искусства сгруппировались вокруг журнала «Северный вестник», ставшего в те годы пристанищем первых русских символистов: в нём печатались Николай Минский, Зианида Гиппиус, Дмитрий Мережковский, впоследствии Бальмонт. С целью повидать Минского и Мережковского Фёдор Тереников летом 1891 года съездил в столицу и застал только первого. Минский серьёзно отнёсся к таланту вытегорского поэта и согласился оказать содействие. Но перевестись в столицу Тетерникову долго не удавалось; лишь осенью 1892 года Фёдор Кузьмич смог, по протекции Латышева, переехать на постоянное жительство в Петербург: Вытегорскую семинарию и так предполагали закрыть, да ещё обострились разногласия с начальством. Тетерников числился в штате семинарии до полного официального её закрытия, которое последовало в 1893 году. В Петербурге Сологуб был определён учителем Рождественского городского училища на Песках. 

Десять лет в провинции, безусловно, наложили глубокий отпечаток на творчество и мировосприятие Сологуба, они скорее даже укрепили и развили некоторые черты характера писателя. 

Внешнее — жизнь уездных городков, сущность северной природы он изучил хорошо. Многие сцены «Тяжёлых снов» и «Мелкого беса» были списаны прямо с натуры в Крестцах, Великих Луках и Вытегре, и то, как говорил позже Сологуб, он значительно смягчил краски в «Мелком бесе», были факты, которым никто всё равно бы не поверил, если бы их описать. И следствием того, место действия всех его романов и большинства рассказов явились губернские города. Он, коренной петербуржец, хорошо знавший и любивший столицу, проживший почти всю свою жизнь в ней, крайне редко помещал героев своих рассказов в этот город, почти никогда не описывал его, и в лирике собственно Петербург появлялся также мало и изображался краткими скупыми строками. Внутреннее — корни его творческого дарования в эти годы окрепли — одиночество, безысходность, «смертельные томления» — то, что затем стало отождествляться с «декадансом». 

В 1896 году выходят первые три книги Фёдора Сологуба: «Стихи, книга первая», роман «Тяжёлые сны» и «Тени» — объединённый сборник рассказов и второй книги стихов. Все три книги Сологуб издал сам небольшим, впрочем, обычным по тем временам, тиражом; также самому пришлось заниматься их распространением, в чём ему помогала советами Л. Я. Гуревич, издатель «Северного вестника». 

  Первая книга стихов вышла в конце декабря 1895 года. Большинство стихотворений, помещённых в ней, были написаны в 1892-1895 гг. (самое раннее в 1887), — в годы, когда окончательно определились и укрепились индивидуальный поэтический язык и основные лирические настроения. 

Бледна и сурова, 

Столица под туманною мглой, 

Как моря седого 

        Прибой. 

Из тьмы вырастая, 

Мелькает и вновь уничтожиться в ней 

Торопится стая 

        Теней. 

Образы и структура стихов принадлежали уже к другому периоду русской литературы — эпохе модернизма, при этом их внешняя предельная простота, без изощрённых метафор и описаний, существенно выделяли Сологуба и среди поэтов его направления. Лишённая «декадентской» вычурности, его поэзия вскоре оказалась даже вполне пристойной для традиционных журналов. Фёдор Кузьмич рассказывал, что литераторы «недекадентского» лагеря печатали его стихи в своих органах довольно охотно, признавая его своим и думая, что он нарочно глумится над декадентами, когда водит с ними кампанию и пишет «под них» (по воспоминаниям В. Пяста). 

Первая книга стихов это чистая лирика: переживания природы в её ясной и тихой красоте, в которою порою проникает авторская горечь и тоска. Не природа как таковая интересна Сологубу-поэту, — его волнует связанное с нею таинство претворения мечты в творение. Но отчего ясные и мягкие пейзажи Сологуба и его грёзы вдруг темнеют, уступая место тоскливым, «больным томлениям»? 

Лампа моя равнодушно мне светит, 

        Брошено скучное дело, 

        Песня ещё не созрела, — 

Что же тревоге сердечной ответит? 

Белая штора висит без движенья. 

        Чьи-то шаги за стеною… 

        Это больные томленья — 

        Перед бедою! 

        Ещё:

Мы устали преследовать цели, 

На работу затрачивать силы, — 

        Мы созрели 

        Для могилы. 

Отдадимся могиле без спора, 

Как малютки своей колыбели, — 

        Мы истлеем в ней скоро, 

        И без цели. 

Ответ, возможно, кроется в первом стихотворении сборника — «Амфора», в котором Сологуб определяет исток своих поэтических настроений:

… Так я несу моих страданий 

Давно наполненный фиал. 

В нём лютый яд воспоминаний, 

Таясь коварно, задремал. 

Иду окольными путями 

С сосудом зла, чтоб кто-нибудь 

Неосторожными руками 

Его не пролил мне на грудь. 

Вся книга является вроде этой амфоры, которая время от времени проливается, и окрашивает горечью и отчаяньем всё то, что мило поэту, что с любовью принимается им, пока «лютый яд» дремлет:

   
 

    Сокрытая красота 

Где грустят леса дремливые, 

Изнурённые морозами, 

Есть долины молчаливые, 

Зачарованные грозами. 

Как чужда непосвящённому, 

В сны мирские погружённому, 

Их краса необычайная, 

Неслучайная и тайная! 

Смотрят ивы суковатые 

На пустынный берег илистый. 

Вот кувшинки, сонм объятые, 

Над рекой немой, извилистой. 

Вот берёзки захирелые 

Над болотною равниною. 

Там вдали, стеной несмелою 

Бор с раздумьем и кручиною. 

Как чужда непосвящённому, 

В сны мирские погружённому 

Их краса необычайная, 

Неслучайная и тайная! 

        Но далее:

Я ждал, что вспыхнет впереди 

Заря, и жизнь свой лик покажет 

И нежно скажет: 

        «Иди!» 

Без жизни отжил я, и жду, 

Что смерть свой бледный лик покажет 

И грозно скажет:

        «Иду!» 

Всё же Сологубу дороги свои переживания, пусть даже, это «мрачные сны», ведь всё претворяется через мечту:

Я жизни свободной не знаю, 

В душе моей — мрачные сны, 

Я трепетно их укрываю 

Под нежною тканью весны. 

                («Огнём») 

В книгу был включён также замечательный перевод из Поля Верлена, — один из многих, опубликованных в журналах (позже Сологуб составит свою седьмую книгу стихов исключительно из переводов Верлена). Выход книги совпал со смертью французского декадента.

Параллельно и в созвучии со стихами, Сологуб писал роман «Тяжёлые сны», начатый в Крестцах в 1883 году, в котором отразились жизнь и быт Крестцов, а также автобиографические элементы, связанные со службой в школе, но, прежде всего, в романе выведен усталый «потерявший старые законы жизни, развинченный и очень порочный» человек (так его характеризует Сологуб в письме к Л. Я. Гуревич).

Вторая книга стихов, следующая за рассказами, близка первой книге стихов: грёзы поэта, против воли прерываемые мрачным и смертельным настроением, теперь обретают более объективную форму («После жизни недужной и тщетной…», «Для чего этой тленною жизнью болеть…», «Кто мне дал это тело…» и др.). Из новейших стихов в книгу было включено, например, такое удивительное стихотворение:

Расцветайте, расцветающие, 

Увядайте, увядающие, 

Догорай, объятое огнём, — 

Мы спокойны, не желающие, 

Лучших дней не ожидающие, 

Жизнь и смерть равно встречающие 

С отуманенным лицом. 

С середины 1890-х годов Сологуб создавал своего рода книгу этико-эстетических наблюдений, выраженных в лапидарной форме, под названием «Достоинство и мера вещей», в которой в созвучии с сочинениями Фридриха Ницше, Сологуб писал о «добре — зле», «силе — слабости»; напрямую к ним примыкают так называемые «Афоризмы», писавшиеся тогда же:

    Кто сказал: «Сотворим человека по нашему подобию»?

Бог Сатане, или Сатана Богу?   

  Быть вдвоём — быть рабом.

  Людей на земле слишком много; давно пора истребить лишнюю сволочь.

Своя смерть благоуханна, — чужая зловонна. Своя — невеста, чужая — Яга.

Обряды спасают от тоски.

Упоминавшаяся выше мнимая коллизия декадентства и символизма была чужда Сологубу, он видел в этих понятиях неразрывную связь, где стиль и образы сообщают настроения, причём иногда настолько тонкие и необъяснимые, что требуется система отсылающих аллегорий и символов, где уже метафоры мало, что могут сказать: так на рубеже веков возникли поэтические символы Сологуба, так наметилась едва уловимая грань между декадентством и символизмом. 
        Если в более ранних стихотворениях поэт был готов «отдаться могиле без спора», затем зачароваться природы «красой необычайной», то теперь мелькнул выход томлениям — особенно ярко это выразилось в цикле »Звезда Маир» (1898).

Звезда Маир сияет надо мною, 

        Звезда Маир, 

И озарён прекрасною звездою 

        Далёкий мир. 

Земля Ойле плывет в волнах эфира, 

        Земля Ойле, 

И ясен свет блистающий Маира 

        На той земле. 

Река Лигой в стране любви и мира, 

        Река Лигой 

Колеблет тихо ясный лик Маира 

      Своей волной. 

Бряцанье лир, цветов благоуханье, 

        Бряцанье лир 

И песни жён слились в одно дыханье, 

        Хваля Маир. 

Не на земле, а «на Ойле далёкой и прекрасной» душа поэта. Цикл произвёл впечатление на современников, и занял прочное место в образах Серебряного века. Для поэта существует и явная Ойле — некоторые стихотворения 1898-1900 гг. написаны в местности с таинственным именем «Миракс», — нет такого города и страны, это скорее мистический источник поэтических мечтаний самого Сологуба. 

Но забыться в ойлейских волнах не дано поэту — достаточно отведано смертельного яда: сумрак стихов конца 1890-х гг., знакомый по первым книгам, иногда казался окончательно беспросветным. 

Друг мой тихий, друг мой дальный. 

        Посмотри, — 

Я холодный и печальный 

        Свет зари. 

Я напрасно ожидаю 

        Божества, 

В бледной жизни я не знаю 

        Торжества. 

Над землею скоро встанет 

        Ясный день, 

И в немую бездну канет 

        Злая тень, — 

И безмолвный, и печальный, 

        Поутру, 

Друг мой тайный, друг мой дальний, 

        Я умру. 

        Ещё:

Дни за днями… 

Боже мой! 

Для чего же 

Я живой? 

Дни за днями… 

Меркнет свет. 

Отчего ж я 

Не отпет? 

Дни за днями… 

Что за стыд! 

Отчего ж я 

Не зарыт? 

Поп с кадилом, 

Ты-то что ж 

Над могилой 

Не поёшь? 

Что же душу 

Не влачат 

Злые черти 

В чёрный ад? 

                (26 сентября 1898) 

Ироничные строки последнего стихотворения написаны в те же дни, что и пять пьес цикла «Звезда Маир». 

Стихи этого периода были собраны в Третьей книге стихов (книга называлась «Скорпион», издана в Москве в 1904 г.). Издание интересно тем, что под одну обложку помимо Третьей вошла и Четвёртая книга стихов, на титуле же они обозначены как «Собрание стихов 1897—1903». Тем не менее, книги разные. Третья книга всё так же полна грустных и погребальных звонов, как предыдущие, тогда как Четвёртая книга представляет стихотворения иных переживаний, проникающих поэзию Фёдора Сологуба начала 1900-х. Теперь, действительность, земная жизнь не кажутся такими мрачными и безысходными. Посторонней действительности нет, ибо «Я во всём и всё во Мне». Вне моего «я» нет волевых актов, нет ничего; мир есть только Моя Воля. К этому Сологуб с самого начала своего творчества подходил медленно, но верно. 

… 

Потому что нет иного 

Бытия, как только я: 

Радость счастья голубого 

И печаль томленья злого, 

Всё, во всём душа моя. 

        5 августа 1896 («Всё во всём») 
  

… 

Всё в этом тёмном поле 

Одной покорно Воле. 

Вся эта ночь — моя! 

И каждая былинка, 

И каждая росинка, 

И каждая струя, — 

Всё мне согласно внемлет, 

Мечтой моей дыша. 

В моём томленьи дремлет 

Всемирная душа. 

… 

        («Не кончен путь далёкий…», Четвёртая книга стихов)

Наиболее выражено эти мотивы были раскрыты в восьмой книге стихов «Пламенный круг» (1908). «Собрание стихов 1897—1903» явилось своего рода рубежом между декадентством и последующим символизмом, в котором утвердились символы Сологуба-поэта. При этом в декадентстве и символизме Сологуба, если их разграничить даже согласно автору статьи «Непостыдно ли быть декадентом?», не было резкого и дисгармоничного нагромождения эстетических парадоксов или нарочитой таинственности, недосказанности. Напротив, Сологуб стремился к предельной ясности и чёткости — как в лирике, так и в прозе, неустанно изучая русский язык, иссекая из него новые возможности и вводя в литературу слова когда-то заброшенные, теперь вновь говорившие благодаря поэту (например, весьма характерно использование, редкое для современного русского языка, множественного числа от слов-герундиев: «очарования», «обитания», «волхвования», «томления» и другие). Также символизм Сологуба не отсылал к всеобщему тайному, он был создан по воле самого поэта, с множеством личных символов и аллегорий. Эти символы и мифы были созданы самим поэтом, только для него, и только через них он сообщал свои переживания. После того поэт придавал каждому сборнику своё особое имя и значение. 

Ложным периодом в творчестве Сологуба явились годы 1902—1904. Одно за другим сменяются его вдохновения, и философские настроения, — сменяются, обогащая лирику новыми образами, символами, которые затем будут неоднократно вызываться в собственной творческой системе. Если раньше Сологуб был глубоко «в себе», то теперь он осматривает мир. И довольно удивительны его наблюдения: в этом или ином мире всё равно один. Уже мечталось поэту далёкая «земля Ойле», теперь же возникает пространство, где можно творить по своей воле

Преодолев тяжёлое косненье 

        И долгий путь причин, 

Я сам — Творец и сам — своё Творенье, 

        Бесстрастен и один. 

… 

Но «преодолеть тяжёлое косненье» и переместиться «туда» возможно лишь через смерть.

Настало время чудесам. 

Великий труд опять подъемлю. 

Я создал небеса и землю, 

И снова ясный мир создам. 

Настало творческое время. 

Земное бремя тлеет вновь. 

Моя мечта, моя любовь 

Восставит вновь иное племя. 

Подруга-смерть, не замедляй, 

Разрушь порочную природу, 

И мне опять мою свободу 

Для созидания отдай. 

И даже любовь, в которой «чувствуется какая-то всегдашняя близость преступления» (выражение И. Анненского), отождествляется со смертью, — силой прежде бывшей унылой и мрачной.

… 

И в звонах ласково-кристальных 

Отраву сладкую тая, 

Была милее дев лобзальных 

Ты, смерть отрадная моя! 

                («Любовью лёгкою играя…») 

… 

Для смерти лишь открою 

Потайное окно. 

                («Не я воздвиг ограду…»)

  «В самом стиле его писаний есть какое-то обаяние смерти, — пиcал Корней Чуковский. — Эти застывшие, тихие, ровные строки, эта, как мы видели, беззвучность всех его слов — не здесь ли источник особенной сологубовской красоты, которую почуют все, кому дано чуять красоту? В его стихах всегда холодно, как бы не распалялся в них небесный змий, холодно и тихо; им было бы не к лицу «восклицать», «шуметь», захлёбываться». 

Особо ярко символ «смерти утешительной» выразился в рассказах, которые составили вышедшею в сентябре 1904 года книгу «Жало смерти». Главными героями книги были по-прежнему дети или подростки. В отличие от «Теней», первой книги рассказов (1896), общее безумие отступает перед манящей, не столько ужасной, сколько действительно «утешительной» смертью. Герои скованы этим смертельным томлением, — состояние, нашедшее в произведениях Сологуба своё идеальное воплощение. В пограничной зоне смерти и жизни бродят маленькие души героев — Ваня и Коля в рассказе «Жало смерти», поддавшись циничному шёпоту смерти, топятся; от Саши в рассказе «Земле земное» смерть отступает лишь в самый последний момент, отпуская его «к жизни земной, в путь истомный и смертный»; страшное свидетельство смерти преследует Митю из «Утешения», находящему освобождение от яда земной памяти в повторении виденной смерти. Из общего строя книги выпадает удивительный крохотный рассказ «Обруч» о старике-рабочем, который под конец своей угрюмой жизни нашёл радость в игре с обручем, став, таким образом, почти ребёнком. 

Последовательно исходя из своей философии, Сологуб затем пишет мистерии «Литургия Мне» (1906), «Томления к иным бытиям» (1907) и приходит к идее «театра одной воли» и заветному символу — «творимой легенде».

С богоборчеством того периода связан поэтический миф о Змии — «Змей небесный», «злой и мстительный Дракон» — так нарекается солнце, воплощающее зло и земные тяготы в цикле «Змий» и прозе 1902—1906 гг. («Чудо отрока Лина», «Творимая легенда» и др.). Восемнадцать стихотворений разных лет (в основном 1902—1904), в которых начальствует символ «змия», были скомпонованы Сологубом в цикл «Змий», вышедший отдельным изданием в качестве шестой книги стихов в марте 1907 года. 

Цикл открывается стихотворением «Медный змий» на сюжет из Ветхого Завета, в котором устанавливается причина прихода змей и водружение противостоящего им медного змия, устанавливается и смыслообразующая композиция всего цикла. Несмотря на то, что «Восходит Змий горящий снова, // И мечет грозные лучи», этот «Злой дракон, горящий ярко там, в зените» не тождественен до конца солнцу. 

Два солнца горят в небесах, 

Посменно возносятся лики 

Благого и злого владыки, 

То радость ликует, то страх. 

Дракон сожигающий, дикий, 

И Гелиос, светом великий, — 

Два солнца в моих небесах. 

… 

 Цикл завершает стихотворение «Я один в безбрежном мире, я обман личин отверг…», напрямую сближающее цикл с идеями «Книги совершенного самоутверждения». Очевидно значение, которое Сологуб придавал этой шестой книге стихов; для поэта было важно движение — путь, сопряжённый с борьбой, завершающейся то победами, то поражениями — одновременное сочетание прошлого, настоящего, будущего, ежемгновенное столкновение противоположностей — поэзия Сологуба всегда пламенна, даже тогда, когда душу сковывает смертельная усталость — здесь и возникает творимая легенда — «столкновение бешеных воль».

Алой кровью истекая в час всемирного томленья, 

С легким звоном злые звенья разжимает лютый Змей. 

Умирает с тихим стоном Царь полдневного творенья. 

Кровью Змея пламенея, ты жалеть его не смей. 

Близок срок завороженный размышленья и молчанья. 

Умирает Змей багряный, Царь безумного сиянья. 

Он царил над небосклоном, но настал печальный час, 

И с протяжным, тихим стоном Змей пылающий погас. 

И с бессильною тревогой окровавленной дорогой, 

Все ключи свои роняя, труп Царя влечет Заря, 

И в томленьи грусти строгой месяц бледный и двурогий 

Сеет мглистые мечтанья, не грозя и не горя. 

Если страшно, если больно, если жизни жаль невольно, — 

Что твой ропот своевольный! Покоряйся, — жить довольно. 

Все лучи померкли в небе и в ночной росе ключи, — 

И опять Она с тобою. Слушай, слушай и молчи. 

Пламенный круг, вышедший в феврале 1908 года в издательстве журнала «Золотое руно», был не просто сборником замечательной поэзии, напротив, менее всего эта книга была сборником, — это была эволюция, эстетически преображённая самим поэтом в круги своего творчества, где всё бесконечно и извечно переходит в новое состояние. Не отражение пройденных лет, не провозглашение новых поэтических устремлений, а душа поэта колдует книгой, «чтобы интимное стало всемирным». В творчестве Сологуба необходимо различать два аспекта, не связанных между собой и не зависящих друг от друга, — это его манихейский идеализм и особый «комплекс», являющийся результатом подавляемого, порочного libido. Нет сомнения, что многие произведения Сологуба, особенно последнего периода, не были бы написаны, если бы не потребность удовлетворять этот «комплекс», выражая его в материальной форме. Для изучения этого вопроса нужен опытный психоаналитик, а не историк литературы. Наслаждение жестокостью и унижением красоты — один из главных его симптомов. Второй, — вечно повторяющаяся деталь «босые ноги». Это как наваждение. Во всех романах и рассказах Сологуба бродят босые героини. Манихейство Сологуба, напротив, чисто идеалистическое — в платоновском смысле слова. Существует мир Добра, состоящий из Единства, Покоя и Красоты, и мир Зла, который состоит из Разброда, Желаний и пошлости. Наш мир — творение Зла. Только внутри себя можно найти мир Единства и Покоя. Цель человека — освободиться от злых оков материи и стать умиротворенным божеством. Но человек проецирует свои мечты о небе на внешний мир, — в этом состоит «романтическая» ирония жизни. Эту иронию Сологуб символически изображает двумя именами, взятыми из Дон Кихота: Дульцинея и Альдонса. Та, кого мы мнили идеальной Дульцинеей, на деле оказывается пошлой Альдонсой. Материя и желание — главные выразители зла, а Красота — идеальная красота обнаженного тела — единственное воплощение высшего мира идеалов в реальной жизни. В этом пункте идеализм Сологуба встречается с его чувственностью. Его отношение к плотской красоте всегда двойное: одновременно платонически идеальное и извращенно чувственное. Привкус сологубовской чувственности многим читателям так отвратителен, что становится препятствием к наслаждению его творчеством. Но и помимо этой извращенности, сама философия Сологуба тяготеет к нигилизму, близкому к Сатанизму. Мир и Красота отождествляются со Смертью, а Солнце — источник жизни и деятельности — становится символом злой силы. В своем отношении к существующей религии Сологуб занимает позицию, противоположную своим средневековым предшественникам — альбигойцам: он отождествляет Бога со злым создателем злого мира, а Сатана становится у него царем спокойного и прохладного мира красоты и смерти.

Поэзия Сологуба развивалась не в том направлении, что поэзия других символистов. Его словарь, его поэтический язык, его образность ближе к эклектической поэзии «викторианцев». Он пользуется простыми размерами, но утончает их до совершенства. Словарь у Сологуба почти такой же маленький, как у Расина, но пользуется им он почти с такой же точностью и меткостью. Он символист в том смысле, что слова его — символы с двойным значением, и употребляются во втором — непривычном значении. Но законченность его философской системы позволяет Сологубу пользоваться этими словами с почти классической точностью. Это относится, однако, только к той части его поэзии, которая отражает его идеальные небеса или стремление к ним. В других циклах, — например, в «Подземных песнях» — мрачно и жестоко изображается злой разлад мира, и поэтический язык в них грубее, колоритнее и богаче. В «Подземные песни» входит странный цикл «Личины переживаний» — воспоминания о разных формах, которые принимала душа в своих предыдущих воплощениях. Одно из них — жалоба собаки, воющей на луну, одно из лучших и своеобразнейших стихотворений Сологуба. Бесполезно пытаться переводить идеалистическую лирику Сологуба — это под силу лишь мастеру английского стиха. Конечно, именно лирическая поэзия Сологуба — лучшее, что он написал, — ее классическая красота происходит от неуловимых свойств ритма и смысла. Как во всей классической поэзии, умолчание поэта так же важно, как его слова: то, что осталось недосказанным, — так же важно, как и сказанное. Это самые изысканные и тонкие стихи во всей современной русской поэзии.

Хотя стихи Сологуба — это совершеннейший и редчайший цветок его гения, его слава в России и особенно за границей больше основывается на его романах. Первый роман Сологуба — «Тяжелые сны» — лирически-автобиографический. Героя романа, провинциального учителя Логина, преследуют те же извращенные наваждения и те же идеальные видения, которые наполняют поэзию Сологуба. Это история человека, способного достичь идеала в гуще мира пошлости, жестокости, эгоизма, глупости и похоти. Русское провинциальное общество изображается с разящей жестокостью, напоминающей Гоголя. Но это не реализм — в добром старом русском смысле слова, — так как в изображаемой жизни символизируется не только русская широта. Второй роман Сологуба — «Мелкий бес» (английский перевод названия — The Little Demon — совсем нехорош, французский — Le Demon Mesquin — получше) — самое знаменитое из всех его произведений, его можно считать лучшим русским романом после Достоевского. Как и «Тяжелые сны», «Мелкий бес» внешне реалистичен, но внутренне символичен. Роман выходит за рамки реализма не потому, что Сологуб вводит в него загадочного бесенка Недотыкомку (его ведь можно было бы объяснить как галлюцинацию Передонова), а потому, что цель Сологуба — описывать жизнь не русского провинциального города, а жизнь в целом — злое творение Бога. Сатирический рисунок Сологуба восхитителен, чуть более гротескный, а потому — более поэтический, чем в предыдущем романе, но изображаемый город оказывается микрокосмом всей жизни. В романе два плана: жизнь Передонова — воплощение безрадостного жизненного зла, и идиллическая любовь мальчика Саши Пыльникова и Людмилы Рутиловой. Саша и Людмила — эманация красоты, но их красота не чиста, она заражена дурным прикосновением жизни. В сценах отношений Саши с Людмилой есть тонкий привкус чувственности, которая вводится не только в силу композиционной и символической необходимости, но и по внутренней потребности libido поэта. Передонов стал знаменитым персонажем, самым запоминающимся со времен Братьев Карамазовых, его имя стало в России нарицательным. Оно обозначает угрюмое зло, человека, которому чужда радость и которого злит, что другие знают это чувство; самый ужасный персонаж, которого мог создать поэт. Передонов живет, ненавидя всех и, считая, что все ненавидят его. Он любит причинять страдания и давить чужие радости. В конце романа мания преследования полностью овладевает им, он окончательно сходит с ума и совершает убийство.

Третий роман Сологуба — «Творимая легенда» (английский переводчик первой части, мистер Курнос, удачно подметил, что это «легенда в процессе создания») — самый длинный. Он состоит из трех частей, каждая из которых — законченный роман. В первой части действие происходит в России в 1905 г. Герой романа Триродов — сатанист, из тех, кого так любит Сологуб. Триродов еще и революционер, правда, только созерцательный. В то время сам Сологуб был настроен очень революционно: естественно, что при его философской системе существующий порядок вещей, силы реакции и консерватизма представлены в романе как воплощение зла. Первая часть полна страшных и жестоких сцен подавления революционного движения, — отсюда ее название Капли крови. Триродов — идеальный человек, почти приблизившийся к спокойствию смерти, он создает вокруг себя атмосферу покоя и прохлады, символизируемую его колонией «тихих мальчиков», — странное видение больного воображения Сологуба. Во второй и третьих частях («Королева Ортруда» и «Дым и пепел») действие переносится в королевство Объединенных островов в Средиземном море. Острова — вымышленные, вулканического происхождения. В этих книгах есть мощное и тонкое — но какое-то подозрительное — обаяние. В отличие от большинства русских романов их просто интересно читать. Это очень запутанный сюжет, с любовной и политической интригой. Ситуация обостряется постоянным присутствием опасности — вулкана, который наконец извергается в третьей части. История символическая, как я уже говорил, помимо символизма, в ней есть обаяние. В конце трилогии Триродова избирают королем Республики Объединенных островов!

Рассказы Сологуба — связующее звено между поэзией и романами. Некоторые из них — короткие зарисовки в стиле «Тяжелых снов» и «Мелкого беса». Другие, особенно написанные после 1905 г., откровенно фантастические и символические. В них Сологуб дает полную свободу своим патологическим чувственным запросам. Типичные примеры — «Милый паж» и переведенная на английский «Дама в узах». А «Чудо отрока Лина» — революционный сюжет в условно-поэтической обстановке — один из лучших образцов современной русской прозы. Вообще проза Сологуба прекрасна: прозрачная, ясная, уравновешенная, поэтичная, но с чувством меры. В поздних произведениях, правда, появляется раздражающая манерность. Особняком стоят «Политические сказочки» (1905): восхитительные по едкости сарказма и по передаче народного языка, богатого (как всякая народная речь) словесными эффектами и напоминающего гротескную манеру Лескова.

В пьесах Ф. Сологуба мало драматических достоинств. «Победа смерти» и «Дар мудрых пчел» — пышные зрелища, символизирующие философские концепции автора. В них меньше искренности, чем в его поэзии, красота их фальшива. Более интересна пьеса Ванька-ключник и паж Жеан: забавно и иронически рассказанный привычный сюжет о молодом слуге, который соблазняет хозяйку дома, развивается в двух параллельных вариантах — в средневековой Франции и в Московской Руси. Это сатира на русскую цивилизацию, с ее грубостью и бедностью форм, и в то же время символ глубинной образности дурного разброда жизни во всем мире и во все века.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Заключение

 

Лирика Сологуба поражает устойчивым пессимистическим настроением. В его произведениях декадентство приобрело настолько впечатляющий облик, что возникал вопрос: не его ли прославление смерти вызвало волну самоубийств, прокатившуюся по России в начале века? У него нет ни одного рассказа, где бы дело не кончалось смертью, убийством, самоубийством, чаще всего — самоубийством на заре жизни. И умирают самоубийцы Сологуба не потому, что они разочаровались в жизни, их прямо манит к себе смерть. Современники Сологуба определяли его как человека, поклоняющегося дьяволу, вместо Бога. Поэт отдавал себе вполне ясный отчет о необычности своих вкусов: «Я иду путем опасным, над немой и темной бездной». Противников у него было немало — от Горького, боровшегося с «сологубовщиной» в литературе, до петербургского прокурора, возбудившего дело против автора за «оскорбление нравственности». И все же Федор Сологуб был выдающимся поэтом и писателем, еще при жизни признанным классиком. 

Подлинная биография Фёдора Сологуба ещё ждёт своего появления, равно как и цельное исследование его творчества. Сам Сологуб по своей природе не мог бы стать автором воспоминаний, а рассказать ему было что, — в конце концов, он, да, пожалуй, ещё Гиппиус и Бальмонт, целиком пережил период рождения и конца русского модернизма. Фёдор Сологуб, при кажущейся своей замкнутости, и, в самом деле, был в центре перипетий Серебряного века, корни которого уходят в дни первых русских декадентов. Он, конечно, не устраивал судьбы многих, как Брюсов, но к нему самому, поэту, тянулись почти все. За сотнями масок, которые надевали на него современники и лично знакомые с ним, и не было подлинного лица, — такого, которое нам бы сказало — да, это истинно я, такого лица Сологуба не дано нам узнать. Сологуб всю жизнь жил не только двойным измерением — внешним и внутренним, творческим, но и ещё одним, вряд ли ведомым даже ему, уходящим куда-то в темноту…. По поводу двойственности, проявлявшейся в его творчестве, З. Гиппиус отметила: «И в романах у него, и в рассказах, и в стихах — одна черта отличительная: тесное сплетение реального, обыденного, с волшебным. Сказка ходит в жизни, сказка обедает с нами за столом и не перестаёт быть сказкой».

Я созидал пленительные были 

    В моей мечте, 

Не, что преданы тисненью были, 

    Совсем не те. 

О тех я людям не промолвил слова, 

    Себя храня, 

И двойника они узнали злого, 

    А не меня. 

Быть может, людям здешним и не надо 

    Сны эти знать, 

А мне какая горькая отрада — 

    Всегда молчать! 

И знает бог, как тягостно молчанье, 

    Как больно мне 

Томиться без конца в моём изгнаньи 

    В чужой стране. 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Список использованной литературы

 

  1. Библиография Федора Сологуба: Стихотворения [Текст]. – М.:  Водолей Publishers, 2008.– 156 с.
  2.  Блок А. Творчество Сологуба [Текст]: Блок А. Собр. соч. В 8-ми т.- М.- Л., 1962. Т. 5. С. 160- 164.
  3. Будникова Л. И. Ф. Сологуб и Достоевский [Текст]. – Челябинск: Челяб. гос. пед. институт, 1988. – 158 с.
  4. Магалашвили А. Р. Философия самоубийства в новеллах Сологуба // Серебряный век. Философско-эстетические и художественные искания. Кемерово, 1996. С. 34 – 39.
  5. Сологуб Ф. Полное собрание стихотворений [Текст]. – М.: ЛитЛаб, 2006. – 134 с.


 

Комментирование закрыто.

Вверх страницы
Statistical data collected by Statpress SEOlution (blogcraft).
->