Р. Козеллек «Случайность как последнее прибежище историографии»

По мнению Р. Козеллека, говорить о месте случайности в исторической науке трудно, поскольку у нее в историографии своя собственная, еще не написанная история.

Раймон Арон, например, начинает свое «Введение в философию истории» позаимствованной у Курно антитезой между «ordre» – порядком и «hasard» – случаем, чтобы заявить: «Исторический факт по сути не сводим к порядку: случай – основа истории» (Aron, 1948, p.20).

По мнению Р. Козеллека, если придерживаться естественнонаучной причинно-следственной модели, случайность действительно предстает как сущность всей истории, но следует заметить, что подобная постановка вопроса возможна лишь для определенных исторических периодов. В исторической теории познания Арона данное положение размывается, и вместе с тем преображается, изменяется и само понятие случайности, показывая, что, в зависимости от точки зрения наблюдателя, событие может выглядеть как случайное или неслучайное.

По мнению Р. Козеллека, именно при этом сомнительное противопоставление необходимости и случайности снимается и в историографическом смысле. При взгляде на одну совокупность заданных условий событие может предстать как случайное, при взгляде на другую совокупность – как необходимое. Этой же позиции придерживается известный историк Карр, у которого случай у него становится понятием, содержание которого зависит от точки зрения (Carr, 1964, p.96ff.). При этом, возможно, дос-тигается такая ступень рефлексии, которая методологически блокиру-ет понятие случайности.

По мнению Р. Козеллека, во временном аспекте категория случая полностью принадлежит настоящему, которое нельзя постигнуть как следствие прошлых причин: тогда это уже не была бы случайность. Поскольку историография видит свою задачу в прояснении взаимозависимостей, складывающихся во времени, для случайности не находится места. Но тем самым эта категория еще не оказывается неисторической. Напротив, случайность годится, чтобы описывать нечто поразительное, новое, не-предвиденное в истории. Так, в основании некой взаимосвязи первоначально может лежать случай. Категория случайности может быть использована для заполнения пробелов при объяснении непрочных взаимосвязей. Везде, где историография проявляет интерес к случайности, мы обнаружим недостаточность данных и несоизмеримость их со следствиями. Именно в этом может содержаться специфически историческое.

По мнению Р. Козеллека, особенностью современной исторической методики несомненно является стремление по возможности обходиться без случайности. И наоборот в противоположность, вплоть до XVIII в. было принято привлекать случай, или удачу в облачении Фортуны, к объяснению истории. У этой практики долгий и изменчивый путь, лишь отдельные общие черты которого обозначены здесь1. Фортуна была одной из немногих языческих богинь, перенесенных в христианскую картину истории. Богиня удачи привнесла в исторический опыт христианства противоречивость, которую Августин высмеивал со свойственной христианскому «Просвещению» горькой логикой: «Где определение Фортуны? Где то, что даже имя получило от случайностей? Нет никакой пользы в почитании ее, если существует случай» (Августин, 1906, IV, 18). Его установка заключалась в том, чтобы случайные события выводить по отдельности из воли Бога, и тогда Фортуна исчезала из чисто христианского исторического опыта.

В широком смысле христиане и гуманисты сходились на восприятии Фортуны как «дочери провидения» и «матери случая» (Gracian, цит. по Jansen, S.191ff). Унаследованная христианским по-ниманием истории от Боэция метафора «вращающегося колеса» (Боэций, 1990, с.266) указывала на повторяемость всего происходящего, которая при всех перипетиях до самого Страшного Суда не сможет привнести в этот мир ничего принципиально нового. В то же время Фортуна – во всяком случае у Боэция – как символ несоизмеримости могла служить доказательством существования Бога. С обеих указан-ных точек зрения представлялось возможным, что счастье или несча-стье, вторгаясь в контекст событий человеческой жизни, проясняли их смысл именно благодаря тому, что производили впечатление неимма-нентных этому контексту. Двуликая Фортуна открывала простор для всех возможных историй, за ее богатым праздничным столом было место для всех веков (Грасиан, 1981, с.264). Именно ее многоликость создавала всегда равные предпосылки для земных событий и их описания. Фортуна, так сказать, принадлежала учению об «историях» (Geschichten), воззрению на историю (Historik), а не повествованием о ней (Historien). С ее помощью история (Historie) могла возвыситься до создания канонов.

Проблема исторической случайности в методическом плане возникла лишь тогда, когда место провидения заняли причины. Однако для объяснения чудес – и даже случаев – их было недостаточно. Затем возникла потребность в определенного рода исторически имманентных основаниях, в чем-то вроде психологических или прагматических cause [причин (лат.], которые обособливали старую Фор-туну и тем самым придавали случайности значение проблемы. Здесь знаменитый нос Клеопатры, изменивший, согласно Паскалю, облик мира (Паскаль, 1974, с.147), заглядывает из одной эпохи в другую: случайность уже становится имманентной причиной, из которой могут быть выведены великие последствия.

В XVIII в. целое историческое направление опиралось на подобные доказательства – будь то «Очерк великих событий, вызванных незначительными причинами», написанный Рише [Richer] в 1758 г., или объяснение межгосударственных конфликтов интригами фавориток, или – как у Вольтера – опустошения Европы в Семилетней войне самолюбием двух или трех личностей (Brumfitt, 1985, p.105ff). Случайность здесь уже целиком состоит на службе тех обоснований, которые приводит историк-моралист. Так писал, например, Дюкло о политике Людовика XIV: «Наблюдая наши несчастья, можно увидеть, что мы должны их полностью приписывать самим себе и, напротив, за свое спасение благодарить лишь случай» (Duclos, 1792, p.15). Случайность отныне рассматривается как следствие отсутствия мораль хорошей политике. Конечно, в таких случаях возможен счастливый исход, но тогда это лишь удачная подмена поддающейся рационали-зации политики.

«Судьба и случай – слова без смысла»,– утверждал молодой Фридрих II (Frédéric le Grand, 1848, р.149); они родились в головах поэтов и своими истоками обязаны глубокому невежеству мира, который действия неизвестных причин обозначил неопределенными названиями (des noms vagues).

Случайность, таким образом, была для Архенгольца не только стилевым приемом, призванным усилить драматизм повествования – чем она, безусловно, тоже являлась, – но и служила для обозначения определенной точки зрения, которая была точкой зрения современника, и как современник – и участник – великой войны он и писал ее историю. Он с полным основанием вводит здесь для читателя центральноевропейца случайность во всей мощи ее немотивируемости, – чтобы затем все же мотивировать ее с высоты позиции историка. Но обоснование вытекает из других каузальных цепочек, отличных от движущих причин, знакомых предполагаемому читателю. Таким образом приведенное Архенгольцем событие оказывается как случайным, так и мотивированным. Историки последующих столетий, например Ранке, отказываются от столь непоследовательной интерпретации; но историки позднего Просвещения как немногие другие умели культиви-ровать историю не только как науку, но – именно ради распростране-ния научных знаний – и как красноречивое повествование.

По мнению Р. Козеллека, Архенгольц переводит случайность, определившую исход Пражского сражения, в разряд сугубо военных возможностей, хотя она и проистекала из событий, не связанных с жизненным миром войны, а при подходе к ней с такой меркой случайность меняет свое качество. Так, с одной стороны, она становится событием, которое придает иронический оттенок противостоянию между католиками и протестантами в борьбе за Богемию. С другой стороны, это событие остается случайностью, если рассматривать его в контексте поддающихся рациональному анализу возможностей военной техники и армии того времени.

Монтескье в своем труде о величии и падении римлян приводит сколь простое, столь и рационально приемлемое объяснение этих обстоятельств. Все случайности остаются в подчинении у общих причин. «Если случайно проигранная битва, т.е. частная причина, погубила государство, то это значит, что была общая причина, приведшая к тому, что данное государство должно было погибнуть вследствии од-ной проигранной битвы. Одним словом, все частные причины зависят от некоторого всеобщего начала» (Монтескье, 1955, гл.18, с.128–129).

Историческая школа XIX в. не оставила и следа от случайности. Как будет показано в заключении, это произошло не столько в результате последовательного распространения принципа каузальности, сколько благодаря теологическим, философским и эстетическим импликациям современного понятия истории.

Для того, чтобы пояснить сказанное, Р. Козеллека, еще раз объясняется к Архенгольцу. Так Архенгольц очень умело рационализировал случайность до стилистического понятия, отражающего ту или иную точку зрения, чтобы освободить пространство для причинных связей. Архенгольц выводит смерть как властительницу судьбы. Он называет произошедшие благодаря ей перемены «величайшим благодеянием Фортуны», спасшим Фридриха и Пруссию от гибели (Archenholtz, 1791, S.350). Здесь Архенгольц использует старое понятие Фортуны, которая не имманентна событиям, а господ-ствует над ними.

Амбивалентность, с которой Архенгольц, с одной стороны, доводами разума уничтожает случайность, а с другой – сохраняет Фортуну, свидетельствует об огромном расстоянии, отделяющем его от исторической школы. Гумбольдт, теоретически проложивший ей путь, не оспаривал тезис XVIII в., что всю мировую историю в прошлом и будущем можно как бы рассчитать, используя принцип каузальных связей. При этом возможная точность оценок определена объемом наших знаний о действующих причинах. При таком подходе случайность исключается, и тем самым, как считал Гумбольдт, у истории отнимается ее своеобразие. Историю отличало то, что было всегда новым и неизведанным, творческие индивидуальности и внутренние силы, и, хотя их взаимосвязь обладала внешней последовательностью, каждое явление в своей собственной однократности и направленности никогда «не могла быть выведено из сопутствующих обстоятельств» (Humboldt, о.D.1, S.24; o.D.2, S.18).

По мнению Р. Козеллека, Гумбольдт владел новым пониманием истории и дал ей такое определение, которое сделало возможным самосознание историзма в буду-щем. История в ее неповторимости поглотила случайность. Или, иными словами, если каждая история в своей неповторимости превосходит все причины, цитированные выше, то и случайность как акцидентная причина теряет свою историческую важность (Gadamer, 1971, S.61).

Случайность, как формулировали позднее, проявляется с более широкой точки зрения как историческая необходимость. С тех пор отсутствие причинной обусловленности уже не скрывается с помощью случайности, но как бы априорно исключается из теории новой истории, существовавшей на протяжении всего XVIII в. Философия истории нового времени опиралась на теологему единичности всего земн-го с учетом существования Бога и эстетическую категорию внутреннего единства истории, которые абсолютизировали современное понятие «истории

По мнению Р. Козеллека, не только богословское наследие исключало всякую случайность из идеалистического понятия истории. Казавшуюся бессмысленной случайность вытеснили литературные и эстетические принципы, которые требовали от повествовательного искусства историографии внутреннего правдоподобия и тем самым высокой насыщенности реальными фактами.

По мнению Р. Козеллека, историческая школа восприняла как от поэтики, так и от идеалистической философии импульсы, в силу которых и та, и другая рассматривали историю – независимо от исторических событий – как имманентное смысловое единство и осмысливали ее с позиции науки. Если все события становятся однократными, «каждая эпоха стоит в не-посредственном отношении к Богу» (Ранке, 1898, с.4) и тогда не чудо исчезает, а скорее вся история становится одним единственным чудом. «Пусть другие измеряют и взвешивают, наше дело – теодицея… Мы учимся молиться»,– как писал Дройзен (Droysen, 1929, S.282). Тем самым случайность лишается свободы быть случайной.

По мнению Р. Козеллека, эстетический компонент историзма препятствовал использованию такого способа объяснения, как случайность, вне рамок ее изначально теологических обоснований. Удовлетворяло ли это потребностям исторического познания, и в большей ли степени, чем прежде, когда в игре еще участвовала Фортуна, – этот вопрос сегодня должен быть поставлен вновь.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

2. Метод фокус-группы

 

Метод глубокого группового интервью, или фокус-групп, возник на пересечении ряда исследовательских традиций и занял определенное место среди других методов эмпирической социологии. Широкое применение этого метода в ряде областей обусловлено некоторыми его уникальными свойствами, которые и доныне являются предметом обсуждений и споров. В первой главе мы ставим своей целью описать генезис возникновения метода фокус-групп, сознательно избегая обычно появляющихся рost factum упрощенных трактовок.

Метод фокус-групп имеет свои истоки в рамках традиций как эмпирической социологии, так и экспериментальной психологии.

Основным достоинством данного метода является возможность оперативного получения так называемой глубинной информации в небольшой группе респондентов. Суть метода заключается в том, что внимание участников фокусируется на исследуемой проблеме (теме), с целью определить отношение к поставленной проблеме, выяснить мотивацию тех или иных действий. Кроме этого, данный метод позволяет заказчику наблюдать за ходом проведения исследования и делать соответствующие выводы. Стоимость фокус — группы относительно низка (например, по сравнению с глубинными интервью). Фокус — группа может применяться в сочетании с другими методами (как количественными, так и качественными) и как самостоятельный метод сбора информации.

Отличительные особенности фокус — групп

В отличие от количественных методов исследования (например, социологический опрос), который дает ответ на вопросы ‘Кто..?’ и ‘Сколько..?’, фокус — группа дает ответы на вопросы ‘Как именно..?’ и ‘Почему..?’ Второй особенностью является способ формирования выборки и методы сбора информации. В социологическом (количественном) исследовании базовым методом является опрос (личный, телефонный), при котором респондентов, представляющих определенную категорию потребителей, опрашивают по единой схеме (анкете). В фокус группе (качественном исследовании) применяются методы глубинного группового интервью, позволяющие «вытащить» из респондента информацию, не лежащую на поверхности, показывающую широкий спектр отношения к проблеме.

Фокус — группа является субъективным методом исследования (в отличие от социологического исследования, которое является объективным методом сбора и обработки информации). Чаще всего фокус — группы используются для реализации следующих целей: генерирование идей; проверка гипотез для количественных исследований; подготовка инструментария для количественных исследований; интерпретация результатов количественных исследований; изучение особенностей поведения отдельных групп людей.

Количество участников группы — от 8 до 12 человек. В качестве критериев отбора участников используются пол, возраст, уровень доходов и т.д.

Основным психологическим механизмом фокус-групп можно считать групповую дискуссию, организация которой подчиняется некоторым общим правилам, таким, как соблюдение определенных фаз развития групповой дискуссии, создание доброжелательной атмосферы и благоприятных условий для каждого ее участника.

В групповой дискуссии принято выделять три фазы: ориентировка, оценка и завершающая фаза.

Основная задача фокус-группы состоит в получении как можно более полной и разнообразной информации о том, как и почему участники групповой дискуссии воспринимают те или иные объекты. В этой связи главное внимание уделяется фазе ориентировки. В рамках этой фазы обеспечивается четкое определение целей и темы дискуссии, знакомство ее участников друг с другом, сбор информации об их мнениях и суждениях по теме дискуссии.

В фокус-группах фактически опускается фаза, которая предполагает совместную оценку ее участниками полученной информации или вырабатываемого решения.

Завершающая фаза содержит краткое подведение итогов работы без какой-либо оценки ее конкретных участников.

 

3. Габитус

 

Прежде всего это структуралистский и конструктивистский подходы. Каждый человек имеет собственный жизненный опыт, а так же склонности и предрасположенности. Жизненная стратегия – объяснима его избирательными способностями.

HABITUS (габитус) – это совокупность прочных, приобретенных установок индивида, осознанные им возможности и невозможности, разрешения и запреты. Бурье подчеркивает, что Габитус – инертен, т.е. условия жизни меняются, а люди этого не замечают и начинают действовать невпопад. Поэтому нужно изучать проблемы субъективных ожиданий человека, т.е. изучать шансы и субъективные ожидания.

В философской традиции термин « габитус» обозначает сумму индивидуальных телесных навыков — походка, жестикуляция, манеры, — цельное осаждение опыта конкретного человека в «глубине» телесного сознания. В социологии в широкий научный обиход слово « габитус» введено П. Бурдье: «Габитус — система прочных приобретенных предрасположенностей (dispositions), структурированных структур, предназначенных для функционирования в качестве структурирующих структур, т.е. в качестве принципов, которые порождают и организуют практики и представления, которые объективно приспособлены для достижения определенных результатов, но не предполагают сознательной нацеленности на эти результаты и не требуют особого мастерства».

Габитус порождается средой, «классом условий существования», путем их интериоризации индивидом; это результат индивидуальной истории и социального опыта индивида. Габитус структурирует новый опыт, который, в свою очередь, трансформирует исходные ментальные структуры. Таким образом, габитус зависит от социальной траектории индивида.

Габитус — принцип практик индивида: «это порождающее и унифицирующее начало, которое сводит… характеристики какой-либо позиции в единый стиль жизни, т.е. в единый ансамбль выбора людей, благ и практик» (Бурдье).

Вводя понятие « габитус», Бурдье пытается снять традиционное для социологии противопоставление социальной структуры и личных практик индивида: с одной стороны, габитус — это внутренние схемы восприятия, оценивания, классификации и деятельности, свойственные индивиду, с другой — это интериоризованные социальные отношения, усвоенные и присвоенные социальными агентами.

Габитус обеспечивает воспроизводство социальных институтов: структура института вписывается во внутреннюю структуру индивида и впоследствии воспроизводится в будущих его практиках (по Бурдье, «собственность присваивает хозяина, принимая форму структуры порождающей практики, совершенно соответствующие ее логике и требованиям»).

В то же время габитус вписывает индивида в существующие социальные структуры, генерируя практики и представления так, что они оказываются объективно адаптированными к социальным отношениям, продуктом которых и являются.

Габитус обеспечивает не только воспроизводство но и определенную изменчивость социальной структуры в практиках индивида, поскольку детерминирует практики не непосредственно, но путем изначально заданных принуждений, ограничений, представлений о возможном, вероятном и невозможном. Действие формируется на основании «субъективной оценки объективных вероятностей», соизмерения желаемого и возможного.

Принципиальным моментом является то, что Г. целостен и не может быть разложен на отдельные составляющие его диспозиции, поскольку выражает один общий принцип, стиль, проявляющийся во всех практиках индивида и переносимый из одной сферы в другую, задавая их взаимную согласованность.

Еще одна особенность габитуса в том, что он является бессознательной структурой: это системы глубоко укорененных диспозиций, «забытых» и полностью не рефлексируемых: «габитус — это история, ставшая природой, и тем самым отрицаемая в качестве таковой» (Н.А. Шматко).

Бессознательность габитуса определяется его телесностью; установки вписаны в телесность и проявляются в манере, стиле, привычке говорить, держаться, двигаться, подчиняясь определенным инкорпорированным требованиям.

Габитус производится средой, следовательно сходные условия, т.е. позиции индивида генерируют сходные габитуса членов группы, класса. Таким образом, «социальный класс — это класс схожих условий, а также класс индивидов, обладающих сходным гапитусом» (П. Бурдье). Следовательно, практики членов группы изначально координированы сходством габитуса, выступающим основой спонтанной солидарности.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Список литературы

 

  1. Козеллек Райнхарт. Случайность как последнее прибежище историографии / Перевод. Т.И. Дубниковой. Тesis. 1994. Вып. 5.
  2. Кравченко А.И. Социальная антропология. М., 2005.
  3. Минюшев Ф.И. Социальная антропология. М., 2000.
  4. Шаронов В. В. Основы социальной антропологии. М., 2005.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


 

Комментирование закрыто.

Вверх страницы
Statistical data collected by Statpress SEOlution (blogcraft).
->