СОВРЕМЕННЫЙ КРИЗИС ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ТЕОРИИ МАРКСИЗМА

Актуальность темы исследования определяется тем, что в настоящее время в нашей стране, в которой более семидесяти лет господства идеология марксизма-ленинизма, происходит процесс трансформации взгляд к историческим концепциям экономической теории, лома устоявшихся стереотипов и возникла крайняя необходимость пересмотра господствующих взглядов на происходящие в экономике процессе. В то же время необходимо не отрицать основные положения марксизма, а критически переосмысливать, взяв все то лучше, что присутствует в нем. По прежнему актуально и значима марксова концепция исторического единства человеческого общества, учение о многовариантности исторического процесса и многие другие положения. Но все они настоятельно требуют учет современных реалий и перспектив.

Цель работы – провести анализ соотношения современной классической теории и экономической теории марксизма.

Объект исследования грани соотношения современной экономической теории и экономических положений марксизма.

Сформулируем задачи исследования:

– анализ современного кризиса экономической теории марксизма;

– рассмотреть проблемы экономики государственного социализма и судьбы марксистской теории;

– исследовать положение марксизма в эпоху неконсервативных революций.

Методологической основой работы является применение сравнительно-исторического, структурно-системного и проблемно-хронологического методов исследования.

Теоретической базой исследования являются работы таких авторов как Автономов В.С., Багатурия Г.А., Выгодский В. С., Белоусов В. М., Брагинский С.В., Грачев В.А., Клостюк В.Н., Негиши Т., Ольсевич Ю., Селигмен Б., Сурин А.И., Шумпетер Й., Ядгаров Я.С.

«Марксистская школа мышления, – пишет известный отечественный знаток теоретических доктрин Ю.Я. Ольсевич, – при всех ее недостатках, обладает очевидным преимуществом: она не приемлет ни логического формализма, ни эклектического описательства, старается выявить связь технических, экономических, политических и иных процессов, их внутренние противоречия. Эту универсальность марксистского подхода с восхищением отмечают известные западные ученые-немарксисты»1.

 

1.1. Оценка кризиса марксизма

 

При разноречивых современных оценках экономического учения К. Маркса очевидным является факт его глубокого кризиса на рубеже 80— 90-х гг. Несомненна связь этого кризиса с крушением «мировой системы социализма» в целом, и системы государственного социализма в СССР в частности.

Наиболее красноречиво кризис проявился в отказе от данного учения в качестве теоретической основы как хозяйственной политики государства, так и преподавания обществоведения в бывших социалистических странах, переходе к доктринам, противостоящим марксизму. Не столь ярким, но не менее важным свидетельством упадка учения является утрата интереса большинства ученых бывших социалистических стран к дальнейшей разработке марксистской теории, к использованию ее методологии и системы аргументов1.

Столь быстрый и относительно легкий отказ от учения там, где оно ранее признавалось «единственно правильным и научным», может быть объяснен тремя взаимосвязанными обстоятельствами2:

1) малозаметно кризис назревал давно;

2) в научном и обыденном восприятии марксизм тесно ассоциировался с оказавшейся несостоятельной установкой на превосходство «реального социализма» над «современным капитализмом»;

3) марксистская экономическая теория уже не выражала интересов ни сколько-нибудь широких слоев населения, ни основной части правящей элиты в странах государственного социализма.

Отношение к экономическим учениям везде, а особенно в демократическом обществе, подвержено маятниковым колебаниям и, находясь в центре кризиса, нелегко определить, в какой мере это отношение выражает «обратимые» феномены общественного сознания, а в какой — его необратимые, фундаментальные сдвиги.

Известный американский экономист, Нобелевский лауреат 1987 г. Роберт Солоу говорил: «Мне представляется, что Маркс как экономист, в отличие от Маркса-историка или Маркса-социального мыслителя, сейчас уже фактически не играет роли в сфере экономического анализа. По-моему, это теперь общепризнано. Кстати, я совершенно не считаю, что судьба социализма и коммунизма в СССР и Восточной Европе имеет к этому большое отношение. В конце концов Маркс в экономике занимался анализом капитализма, капиталистической экономики. Так что все, что произошло в социалистических странах, практически не оказывает влияния на оценку Маркса как экономиста. А вот то, что произошло с капиталистическими системами, вне всякого сомнения подорвало репутацию Маркса в этой области».

Глава римско-католической церкви Иоанна Павла II заявил: «Коммунистическую идеологию нельзя огульно отрицать, не признавая за ней некоего «ядра истины». Благодаря этому ядру истины марксизм смог стать притягательной реальностью для западного общества». Иоанн Павел II подчеркнул, что капитализм изменился «в основном благодаря социалистической мысли», которая породила такие «социальные амортизаторы»2, как профсоюзы и контроль со стороны государства.

Итак, за марксизмом сохраняется «ядро истины». Капитализм изменился, но благодаря влиянию социалистических и, прежде всего, марксистских идей. Стало быть, современное отрицание марксистской теории можно считать лишь частичным и временным?

 

1.2. Марксизм и трансформация капитализма

 

Маркс (как и его последователи) «ядром» своего экономического учения считал теорию прибавочной стоимости или, иначе говоря, теорию классовой эксплуатации наемного труда.

Следует отметить, в том, что такая эксплуатация была широко распространена в XIX в. мало у кого возникали сомнения. В конце века под давлением рабочего движения в индустриальных странах Запада государство начало ее ограничивать, и эта тенденция продолжалась в первой половине XX в.1

Перелом произошел в десятилетия после второй мировой войны, когда было принято демократическое законодательство, фактически гарантировавшее наемным работникам и всему трудящемуся населению распоряжение более чем 9/10 национального дохода. Классовая эксплуатация «почти» умерла. Но только «почти», и нет уверенности в том, что не произойдет обратной трансформации экономических отношений. Такое случается в истории именно тогда, когда провозглашается «полная и окончательная» победа новой системы. И это верно не только в отношении «развитого социализма», но и «передового капитализма»2.

В самом деле, по мере того, как антагонизм между наемным трудом и капиталом смягчался и перерастал в социальное партнерство — нарастал социальный разрыв и отчуждение между различными слоями самого трудящегося населения. Преобладающим явлением стало преуспевание примерно 2/3 населения при бедственном положении 1/3 париев. И именно эта 1/3 и становится объектом эксплуатации со стороны частного капитала — при молчаливом одобрении «самодовольного большинства» (термин Дж. К. Гэлбрейта)3.

Здесь сталкиваемся со свойствами, уяснение которых помогает понять современное состояние экономической теории вообще и марксистской — в частности. Эти свойства — трансформируемость хозяйственных систем, их внутренний плюрализм, неустойчивый динамизм, способность стохастично и в большой мере непредсказуемо изменять свою структуру и способ функционирования, направление развития1.

Кризис всей системы современной экономической мысли, широко признаваемый на Западе, в том, что ни одна ныне существующая теория не в, состоянии охватить и объяснить совокупную хозяйственную реальность. Бесспорно, уровень математической разработки, например, неоклассической теории несравненно более высок, чем марксистской, хотя и марксистская теория также математизируется. Однако с содержательной точки зрения все течения современной экономической мысли (включая марксизм) упрощенно, односторонне отражают реальность и по уровню своей методологии далеко отстали от естественных наук. По мнению западных ученых, это методология времен физики Ньютона, химии Лавуазье, биологии Дарвина. Теория относительности и ядерных реакций, генетика, современная термодинамика и другие создают новое видение мира, от которого экономическая наука пока остается в стороне, равно как и от современных достижений психологии, социологии, политологии и других общественных дисциплин, опирающихся на эмпирические исследования.

И в этом смысле кризис марксизма, который стохастичности противопоставляет детерминизм, плюрализму — монизм, есть лишь частное проявление более широкого кризиса «классической», «ньютоновской» системы мышления в экономической науке. Но, конечно, для каждой из современных теорий этот кризис преломляется по-разному. Для марксистской экономической мысли кризис имеет черты, обусловленные ее спецификой, о которой говорилось выше. Если учение об эксплуатации наемного труда капиталом — это ядро марксизма, то и судьба последнего поставлена в зависимость от процессов в сфере отношений двух основных классов общества. Следует отметить, что Марксово учение об эксплуатации не содержит императивного требования абсолютного ухудшения положения наемных работников. Напротив, оно допускает даже устойчивую тенденцию к улучшению этого положения (повышение реальной заработной платы с ростом производительности труда), — но при одном непременном условии: доля наемных работников в общей сумме вновь созданной стоимости (знаменитое V+ m), а в масштабах страны — их доля в национальном доходе, не должна повышаться. Если же эта доля повышается — эксплуатация сокращается вплоть до ее практического исчезновения, капитализм превращается в свою противоположность1.

Разумеется, данные о фактическом увеличении доли наемных работников в национальном доходе развитых стран Запада можно теоретически интерпретировать: например, исключить из числа создающих национальный доход тех, кто занят в сфере услуг (а это теперь около 50% всех занятых), объявив их потребителями прибавочного продукта, создаваемого занятыми лишь в материальном производстве. Получается, что с ростом доли сферы услуг растет и степень эксплуатации. И тут закономерен вопрос – «кем?» Тесное переплетение и взаимообусловленность труда в разных сферах занятости, объединенных к тому же единой сетью инфрасистем, делает несостоятельность такого противопоставления сфер занятости очевидной и для самих марксистов2.

Разрабатывая свою теорию эксплуатации и обострения классовых антагонизмов, К. Маркс во многих местах сделал оговорки, допускающие возможность иного пути эволюции капитализма (ограничение прав частной собственности демократическим государством, изменение распределительных отношений под воздействием роста профсоюзов, разложение капитализма в силу упразднения «трудовой стоимости» научно-техническим прогрессом и т.д.)3. Однако возможность эволюционной реформистской альтернативы (которая и была реализована на практике) не была развита Марксом в цельную концепцию — видимо, по соображениям политической борьбы и не без влияния изначально принятой детерминистской методологии. Следовательно, вопреки Солоу, можно предположить, что глубина и продолжительность кризиса экономического учения К. Маркса и в конечном счете судьба этого учения зависят прежде всего от того, в чью пользу будет распределяться национальный доход. В той мере, в какой существует реальная либо потенциальная возможность «обратной трансформации» и сокращения доли наемного труда в этом распределении — сохраняется и вероятность восстановления влияния экономического учения, Маркса. В этом «предупреждении», как полагаем, и состоит «ядро истины» марксизма, о котором напомнил Иоанн Павел II; и одновременно отсюда — общее сомнение по поводу чрезмерно категоричного утверждения Р. Солоу о том, что марксизм «уже не играет роли в сфере экономического анализа».

Заметим, с Солоу не согласны и известные западные экономисты. Например, профессор Лондонской школы экономики и политики М. Моришима, прогнозируя развитие западной экономической теории в XXI в., отводит важное место в этом процессе марксовой теории эксплуатации: «Рикардо и Вальрас изучали взаимную адаптацию населения и капитала в границах данной территории; Маркс исследовал эксплуатацию одного класса другим, тогда как допуском моделей Вальраса, Хикса и Леонтьева было взаимовлияние цен и объемов выпуска в разных секторах экономики. Бем-Баверк, Виксель и Хикс дали анализ временной структуры современной производственной системы… Все эти позиции полностью сохраняют важное значение, но каждая из них сама по себе есть искажение, ибо выделяет не более чем один аспект реальности. Нам необходима всеохватывающая многоаспектная модель; различные теории должны быть синтезированы…»1.

Помимо приведенного выше общего соображения (относительно макроэкономических показателей наличия либо отсутствия эксплуатации), существуют и соображения иного рода. Если предположить, что хозяйственная система является гетерогенной, плюралистичной, то возможна ситуация, когда отсутствие классовой эксплуатации в одних ее звеньях дополняется наличием ее в других. Кроме того, занятые в одних (монопольных) сферах могут эксплуатировать (через цены) наемных работников, занятых в других сферах, находящихся в худших структурных условиях и хуже организованных. Иначе говоря, эксплуатация многообразна, и поэтому многообразны причины, по которым марксистская экономическая теория — будучи гибкой — оказывается практически применима и социально привлекательна для значительных групп населения разных стран, включая и широкие группы населения России, поскольку последняя вступила кануть весьма противоречивого корпоративно-бюрократического капитализма.

В учении Маркса теория эксплуатации опирается на трудовую теорию стоимости, выводится из нее. Не случайно критики Маркса — от Бем-Баверка до Кейнса — считали своим долгом прежде всего опрокинуть «трудовой» фундамент марксизма. Однако теория, эксплуатации может быть развита вне зависимости от объяснения источника «стоимости» или «ценности» —для этого достаточны лишь определенные, вполне реалистичные допущения в отношении ценообразования на рынках товаров и факторов производства1. Поэтому вопрос о трудовой теории стоимости может быть рассмотрен отдельно от вопроса о теории эксплуатации. Потерпела ли сама трудовая теория «окончательный крах», как это нередко заявляют?

Неоклассическая производственная функция ставит выпуск в зависимость от затрат труда, капитала и организационно-технического прогресса.

 

Это относится как к агрегатному выпуску, так и к выпуску отдельного товара. Но это означает, что соотношения обмена товаров не могут не учитывать соотношений реальных затрат труда. Представим хозяйственную систему, где производство основано на применении, прежде всего, огромных масс живого труда невысокой квалификации и производительности, где технический прогресс осуществляется относительно медленно, где наряду с машинным широко применяется мануфактурный труд, простая кооперация, кустарное производство, где сельское хозяйство с его ручным трудом остается наиболее крупной отраслью. Нетрудно заключить, что в таком хозяйстве соотношения цен товаров будут в значительной степени приближены к соотношениям трудовых затрат. Но именно таким было хозяйство Европы в середине XIX в., когда разрабатывалась Марксова трудовая теория стоимости.

Ее важной предпосылкой явился также относительно низкий уровень потребления, жестко ограничивавший практические возможности взаимозаменяемости благ, удовлетворявших различные потребности — в пище и одежде, жилье и топливе и т.д. Но в той мере, в какой уровень потребления повышался, потребности диверсифицировались, производство становилось способным расширять и быстро изменять набор товаров и услуг — возрастало влияние сравнительной полезности благ на ценообразование и соотношение цен1.

Сказанное означает, что до сих пор направления технического прогресса, структурные сдвиги, изменения в потреблении понижали самостоятельную роль затрат труда в определении ценовых соотношений, а вместе с тем и значимость трудовой теории стоимости. Однако нельзя не отметить и противодействующей тенденции — вместе с быстрым ростом оплаты труда в послевоенный период в ценообразовании возросла и роль издержек, связанных с использованием труда. Таким «окольным» путем эта теория способна возрождаться. И западное неорикардианство свидетельствует в пользу таких возможностей. Следовательно, будущая судьба трудовой теории стоимости зависит от направлений развития хозяйственной системы, роли и места в ней непосредственных затрат живого труда, динамики потребностей, форм распределения, эволюции рыночного механизма.

Остановимся на третьем аспекте экономического учения, научная ценность которого давно признана широким кругом западных экономистов. Речь идет о теории воспроизводства, а в более узком плане — теории общего рыночного равновесия. Здесь взгляды Маркса (равно как и взгляды Сисмонди и Кейнса) находятся в конфликте с «законом Сэя» (который принимается всеми неоклассиками), согласно которому рыночное предложение автоматически порождает адекватный спрос. Марксова трактовка экономических кризисов (выведение их из частной собственности, эксплуатации, конкуренции) вела к заключению о необходимости преобразования капиталистического рынка в плановый социализм на базе национализации средств производства. Хотя в полном объеме эти установки разделялись только коммунистами, частично они широко использовались различными течениями реформизма1.

Современные критики государственного вмешательства в экономику отождествляют его с идеологией марксизма и социализма. Однако в истории капитализма периоды усиления и ослабления такого вмешательства начали чередоваться за двести лет до Маркса и, вероятно, будут сменять друг друга и дальше. Вначале расширение государственного регулирования было связано с политикой меркантилизма, затем — с индустриальным протекционизмом, между двумя мировыми войнами — с антикризисной защитой занятости, в первые послевоенные десятилетия — с задачами стабилизации роста и всегда — с милитаризацией хозяйства2.

Иначе говоря, требование расширения государственного регулирования каждый раз было обусловлено природой конкретной хозяйственной системы, а не идеологией отдельных деятелей или целых классов. И научный авторитет марксизма в данной сфере будет зависеть от того, по какому пути пойдет будущая эволюция хозяйственной системы, в какой степени и в каких формах она будет нуждаться в централизованном регулировании.

 

 

2. ЭКОНОМИКА ГОСУДАРСТВЕННОГО СОЦИАЛИЗМА И СУДЬБЫ МАРКСИСТСКОЙ ТЕОРИИ

 

Прежде всего следует проанализировать следующие вопросы. Действительно ли, как считает Р. Солоу, «все, что произошло в социалистических странах, практически не оказывает влияния на оценку Маркса как экономиста»? Может быть, прав другой нобелевский лауреат, Дж. Бьюкенен, полагающий, что именно крушение мирового социализма кладет конец определяющему влиянию социалистических идей на всемирную экономическую мысль?1. Или оба эти взгляда — лишь крайности, а истина, как всегда, посередине? Но, возможно, истина лежит вообще в иной плоскости.

То, что наиболее глубокий кризис марксистская экономическая теория переживает именно в границах бывшего СССР, связано с ее «местными» особенностями. Это, прежде всего, тесная связь марксизма с его радикальной ленинской интерпретацией, что породило формулу «марксизм-ленинизм», а в последствии и еще более жесткую — «ленинский этап развития марксистской политэкономии»2.

Экономическая теория в подобной интерпретации освобождалась от своего вещественного содержания, сводилась к бестелесным «отношениям» и политизировалась. Такая интерпретация марксизма приводила далее к сращиванию его с хозяйственной политикой, превращая теорию в инструмент «научной интерпретации» любых хозяйственных мероприятий государства, включая заведомо нерациональные. Наконец, аппарат Марксова анализа капитализма пытались широко применять в практике планирования государственного социалистического хозяйства3.

Разумеется, Марксова экономическая теория не содержала готовых
рецептов организации «социалистического хозяйства». Однако она оказывала повседневное и многостороннее влияние на планирование пропорций, определение показателей эффективности, на ценообразование, на границы использования товарно-денежных отношений, и инструментов рынка. При этом упор делался не только на Марксову концепцию социализма, но и на общеэкономическое содержание трудов классика. Правда, с годами это влияние ослабевало, экономисты-практики все более руководствовались прагматическими соображениями. И все же, поскольку иная теория открыто не упоминалась, а в официальных документах (зачастую не к месту) продолжали ссылаться на Маркса и Ленина, хозяйственная практика в сознании населения ассоциировалась с навязыванием марксистско-ленинских принципов и подходов. Вполне объяснимо, что провал государственного социализма в СССР автоматически породил дискредитацию марксизма.    

Но причастие ли к этому само учение Маркса? Ведь можно выдвинуть и обратное утверждение: государственный социализм в СССР оказался несостоятельным потому, что не были выполнены важные требования Марксова учения.

Р. Солоу выделяет два аспекта хозяйственной системы СССР — централизация управления и слияние экономической и политической власти: «…История социалистической экономики нынешнего столетия, то есть с 1917 года, преподала нам два урока; Первый сводится к тому, что централизованное руководство современной индустриальной экономикой, по сути, невозможно… В этом смысле рыночная экономика в тех или иных формах совершенно необходима для жизнедеятельности современного промышленно развитого государства. Второй урок… Очень опасно сосредоточивать в одних руках политическую и экономическую власть. Достаточно плохо уже то, что в капиталистическом обществе экономическая власть сконцентрирована в очень узком классовом слое. Но эти люди хотя бы не обладают всей полнотой политической власти. А вот когда безраздельную политическую и экономическую власть получают одни и те же люди — будь то члены политической партии, социального класса или любой другой группы, — это создает большую опасность как для общества, так и для экономики»1.

Согласно логике его интервью, Солоу считает эти характеристики социалистической системы не связанными с учением Маркса. Но это не совсем так.

Что касается представления о социализме как системе централизованного планового управления хозяйством на основе общественной собственности на средства производства, то оно не только следует из Марксова анализа капитализма, но и прямо сформулировано в работах Маркса и Энгельса. В то же время из этого анализа вовсе не вытекает требование огосударствления ни собственности, ни хозяйства в целом. Более того, Маркс и Энгельс остро критически относились к «государственному социализму» вообще и к бюрократизации управления в частности. Можно столь же уверенно сказать, что с теорией Маркса не связано и соединение в одних руках политической и экономической власти2.

У Маркса невозможно найти обоснований в пользу таких бюрократических форм организации хозяйства, как отраслевые ведомства, либо в пользу политических партийно-хозяйственных управленческих структур.

И, напротив, ряд неотъемлемых — по Марксу — свойств социализма (представленных принципом «от каждого по способности — каждому по труду», требованием самоуправления трудовых коллективов, необходимостью руководствоваться во всех звеньях системы законом экономии времени и др.) в системе реального социализма либо полностью, либо в значительной мере отсутствовали.

И уж вовсе несовместимы с марксовым социализмом глубокая милитаризация всего производства и склеротический синдром секретности, омертвляющий хозяйственные связи. Можно, разумеется, объяснять, что огосударствление, политизация, милитаризация, уравнительность были однозначно обусловлены исторической обстановкой. Но это равноценно признанию, что Марксов социализм в данную историческую эпоху не мог быть осуществим, — о чем косвенно предупреждал сам Маркс.

Расхождение между «моделью» социализма Маркса и «реальным социализмом» достаточно велико. И можно доказать, что крушение последнего имело много причин, не связанных с учением Маркса. Однако из перечня этих причин невозможно вычеркнуть господство общественной собственности и централизованное планирование, связанное с ядром марксовой теории. Ибо эти факторы заодно с другими негативными свойствами теории не усиливали, а в общем ослабляли реальную систему в конкретных исторических условиях, сложившихся с середины 60-х гг.

Можно сказать, что уже с этого времени наметился кризис марксистской экономической теории в СССР (который официальная наука преподносила как форму «развития марксистско-ленинской теории»). Он проявился в понимании неэффективности тотального централизма, в бюрократизации управления и жесткой монополии государства на собственность. Появились работы, в которых собственность трактовалась как сложное производственное отношение, проявление всей совокупности прочих производственных отношений; она расщеплялась на отношения присвоения, распоряжения, пользования. Смысл этих новаций состоял в обосновании «делегирования» части прав собственности хозяйственным агентам (прежде всего предприятиям). Не случайно такие «новации» встретили жесткий отпор марксистов-государственников.

С попытками пересмотра взглядов на общественную собственность связано и стремление разрабатывать проблему использования товарно-денежных отношений и прибыли (квази-рынка) в рамках плановой системы. Эти разработки пробивали серьезную брешь в марксовой теории социализма. На первый взгляд, использование товарно-денежных отношений и прибыли согласуется с распределением по труду и автономией трудовых коллективов. Однако Маркс не допускал, что отдельные социалистические предприятия превратятся в товаровладельцев и будут бороться за увеличение прибыли.

Товарно-денежные отношения неотделимы от материальных стимулов, но в условиях «реального социализма» доля заработной платы в национальном доходе оказалась низкой, намного ниже, чем допускалось фактическим уровнем эффективности производства. Это объяснялось высоким уровнем военных расходов, инвестиций и общественных фондов потребления. В итоге границы реально допустимой дифференциации зарплаты (как внутри предприятий, так и в рамках отраслей) оказались крайне узкими и система распределения доходов (и вообще вся финансовая система «реального социализма») оказалась в противоречии с «распределением по труду», с товарно-денежными отношениями1.

Не случайно впоследствии, когда рыночные отношения были выпущены на свободу и дифференциация в заработках многократно возросла, первыми, но не единственными, жертвами явились указанные выше три вида расходов (инвестиции, оборона, социальные расходы).

Маркс полагал, что дифференциация доходов по труду будет носить персональный характер, а предприятия будут координировать свои связи в плановом порядке. Последующие события показали, что в условиях реального социализма отношения имеют совершенно иной характер. Уравниловка внутри предприятий превратила «трудовые коллективы» в весьма агрессивные корпорации, которые в стремлении повысить общий доход предприятия готовы использовать любой элемент рыночной свободы для повышения цен и разрыва малодоходных связей со смежниками. В конечном счете попытки сочетать элементы рыночной свободы с ограничениями бюрократического планирования превратили предприятия в откровенных противников плана, а вместе с тем — и государственной монополии на собственность.

Часть марксистов видела выход в «параметрическом планировании», когда государство, исходя из «объективно обусловленных оценок», «задает» нормативы цен, доходов, налогов и других, а предприятия сами оптимизируют объем и номенклатуру затрат и выпуска. Очевидно, что с абстрактно-теоретической точки зрения такая задача неразрешима, ибо образуется порочный круг: чтобы получить «объективные оценки», надо сперва составить оптимальный план в натуральном выражении, но его нельзя составить, не имея предварительно стоимостных оценок. Однако практически задача (конечно, приблизительно) решается с помощью ряда эмпирических итераций. Проблема осуществимости «параметрического планирования» совсем в другом: освободившись от натуральных показателей, каждое предприятие будет стараться обойти ценностные ограничения (операции по бартеру, манипуляции ассортиментом и т.д.), что и имело место в России в 1988—1991 гг., когда плановые цены еще формально действовали, а натуральное планирование быстро разрушалось1.

В этой связи одним из проявлений кризиса марксистской теории социализма в СССР можно рассматривать дискуссию об основном производственном отношении — является ли таковым общественная собственность или планомерность? При видимой схоластичности спора он имел и реальный смысл. В условиях, когда догмат о господстве общественной (читай — государственной) собственности оставался незыблемым, ее свержение с пьедестала «основного» отношения в пользу планомерности создавало определенный «теоретический простор» для маневров государственной экономической политики, в том числе и в сфере собственности. Однако преобладало все же «традиционное» мнение, поэтому при социализме экономическая система определяется собственностью на средства производства, и прогресс социализма состоит прежде всего в развитии его материально-технической базы, принадлежащей государству. Часть экономистов искала компромисс в том, чтобы считать собственность основным, но зато планомерность — «исходным» экономическим отношением социализма (по аналогии с соотношением товара-клеточки и капитала-организма)2.

Кризис экономического учения Маркса применительно к социализму состоял прежде всего в том, что практика показала нереализуемость принципа «общенародной собственности». Чтобы каждое конкретное предприятие принадлежало «всему народу», оно должно действовать строго в рамках единого плана, выражающего интересы «всего народа». Но если ответить на вопрос, кто и как составлял планы, станет ясно, что реальный план всегда выражал некий компромисс между интересами данного правительства, его отдельных ведомств, регионов и самих предприятий, с перемещением «центра тяжести» в ту или иную сторону. Интересы населения находили в планах лишь частичное выражение. С этой точки зрения, «социалистическое» предприятие являлось объектом некоего неопределенного конфликтного «кооператива собственников», куда входили и плановики, и ведомственные чиновники, и местная власть, и верхушка «трудового коллектива».

Другая сторона рассматриваемого вопроса — реализуемость планов. Даже указанный «кооператив собственников» способен контролировать предприятия через централизованный план лишь в том случае, если предприятий немного, а их деятельность носит несложный и малодинамичный характер. В противном случае планирование из инструмента централизованного управления превращается в орудие компромиссной координации.

Собственность, формально оставаясь государственной, на дел&из государственно-корпоративной превращается в преимущественно корпоративную, при которой планирование по содержанию вырождались в посредническую деятельность. Здесь кроется ответ на вопрос, почему именно бывшие работники высших управленческих органов СССР (наряду с деятелями «теневой экономики») оказались в первых рядах тех, кто был готов приватизировать в свою пользу «общенародную собственность».

В самом упрощенном виде Марксова модель социализма может быть сведена к триаде: общенародная собственность — централизованное планирование — распределение по труду. Фактически же в 70-е гг. в СССР сложилась принципиально иная система: корпоративная собственность — корпоративное планирование — уравнительное распределение — частично рыночный (хозрасчетный) обмен. Это означает, что уже тогда обнаружилась принципиальная неосуществимость марксовой модели социализма.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

3. МАРКСИЗМ В ЭПОХУ НЕОКОНСЕРВАТИВНЫХ РЕВОЛЮЦИЙ

 

Итак, экономическое учение К. Маркса теоретически объяснило ряд существенных черт того капитализма, который преобладал до последней трети XIX в. В дальнейшем началась трансформация этой системы, чего Маркс не смог или не хотел предвидеть, что вызвало первый кризис этого учения и раскол в рядах его сторонников. Поскольку трансформация капитализма происходила под косвенным (а иногда и прямым) воздействием этого учения, оно сохраняло — в этой мере — свой авторитет на Западе.

Данное учение сумело предугадать ряд существенных черт экономики, складывавшейся в «мировой системе социализма». Однако жизнь показала нереалистичность марксистских прогнозов, ибо «реальный социализм» резко отличался от марксовой модели (хотя и выступал от имени марксизма). И здесь также возник и углублялся раскол, широко проявивший себя сперва в позициях многих венгерских, польских, чехословацких марксистов, а затем поразивший и советских экономистов. Но марксизм все еще сохранял не только формальный, но и реальный авторитет, поскольку имелись шансы движения экономики реального социализма в направлении марксовой теоретической модели.

В 70-е гг. наступил явный перелом в эволюции хозяйственной системы и «западного» капитализма, и «реального социализма».

Завершение формирования инфраиндустриального производства и новые направления технического прогресса привели в конечном счете к новой ступени сложности хозяйственной системы, возрастанию роли рыночного саморегулирования и резкому падению эффективности централизованного планирования. Наступил новый этап кризиса марксистской экономической теории. Если первый этап был связан прежде всего с трансформацией социально-экономических отношений капитализма, то второй, современный, этап обусловлен существенным сокращением роли государственного регулирования рынка на Западе и крушением всей системы государственного социализма в СССР.

 

Однако ожидать, что экономическая теория марксизма сойдёт с исторической сцены, не приходится. Так не бывало еще ни с одной выдающейся теорией хозяйственной системы. Перефразируя известный афоризм М. Булгакова, можно сказать: «экономические теории не горят». Марксова теория сохранится, видимо, в трех ипостасях1:

в своем первозданном виде — в той мере, в какой сохраняются и воспроизводятся – пусть как ослабленные тенденции — отношения эксплуатации наемного труда в отсталых странах, массовая безработица, кризисы перепроизводства;

в преобразованном виде — как учение о социально-экономических противоречиях современного общества, избавленное от линейного детерминизма и монизма;

в виде элементов данного учения, используемых в более широких концепциях, стремящихся синтезировать различные теории.

Вероятность же того, что социально-экономические противоречия, питающие марксизм, будут нарастать в XXI в., весьма велика, если учесть, что требования развивающихся стран быстро возрастают, сдерживающий фактор соревнования двух систем для Запада отпал и страны, прежде входившие в состав СССР, превратились в открытый источник социальных потрясений.

За марксизмом закрепилось наименование революционной теории. Однако с 70-х гг. как-то незаметно и решительно роль главной революционной теории в мире занял неоконсерватизм (с монетаризмом в качестве экономической доктрины). С помощью этой доктрины началось повсеместное сокрушение сложившихся социально-экономических структур — от Европы до Азии и Латинской Америки. Иногда мирное, иногда насильственное и кровавое. Марксизм же — вместе с вебленовским институционализмом, посткейнсианством и другими антимонетаристскими теориями, стал выполнять консервативную функцию защиты социальной национальной специфики от унифицирующего катка «неоконсервативного» (а по существу ультрамодернистского) радикализма.

Все это означает, что «революционность» либо «консервативность» теории в большой мере зависит от того, в какой исторической обстановке и кем она используется. В руках экстремистски настроенной части населения (а такая всегда существует) почти любая теория может превратиться в орудие разрушения и, насилия.

В этой связи вернемся к замечанию Р. Солоу о том, что в отличие от Маркса-экономиста Маркс-историк и социальный мыслитель не утратил своего значения. Допустимо ли такое противопоставление? Принято считать, что исторические и социальные взгляды Маркса базируются на его экономической теории и значимы только вместе с ней. Но в том-то и дело, что история разработки марксизма свидетельствует об обратной последовательности. Вначале сформировалась широкая историческая социально-политическая концепция, которая и была изложена в Коммунистическом Манифесте. Экономическая теория (да и то лишь в первом приближении) появилась почти десятилетие спустя. Так что фундаментом марксизма явился именно исторический материализм. И как более общая доктрина исторический материализм может обойтись и без своего конкретного экономического приложения. Следовательно, Солоу вправе был отделить Маркса-историка и социолога от Маркса-экономиста1.

Но правомерно ли мнение Р. Солоу, что социально-историческая концепция Маркса более значима, чем его экономическая теория? Суть этой концепции в том, что стержень истории составляет борьба классов на базе антагонизма их экономических интересов. Однако кооперация классов — не менее важный фактор истории, чем их борьба. Конфликты межклассовых и внутриклассовых социальных групп зачастую не менее важны, чем классовые столкновения, и до сих пор главными персонажами истории выступали не классы, а нации и национальные государства. Так что социально-историческая концепция Маркса, как и его экономическая теория, оправдывает себя лишь в определенных ситуациях, а как общая доктрина «схватывает» лишь один аспект реальности1.

И тем не менее в широком смысле исторический материализм — этот квазинаучные демон общественного сознания — учит рассматривать общество как противоречивую, конфликтную, корыстную и порочную, а потому динамичную, качественно меняющуюся реальность. Те, кто не хотят видеть не всегда приятную реальность и сохраняют бодрую веру в «оптимальный» миропорядок, выступают не столько против марксизма, сколько против здравого смысла.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

 

В заключение следует сделать следующие выводы. Теоретическое наследие Маркса многообразно и чрезвычайно богато по своему содержанию. Его труды являют образец синтеза теоретического и исторического анализа. Актуальна и значима марксова концепция исторического единства человеческого общества, учение о многовариантности исторического процесса. Маркс последовательно доказывал пагубность национальной односторонности и ограниченности.

В первой главе дается анализ современного кризиса экономической теории марксизма. Экономическое учение Маркса — серьезное и глубокое направление в экономической науке. Его социологичность можно трактовать как слабость, известную заданность и односторонность. Вместе с тем следует признать, что сама постановка и разработка социальных проблем, обращение к социальным аспектам экономических явлений и процессов вполне оправданны и составляют одну из сильнейших сторон марксистской методологии, подходов к познанию многосложной и противоречивой действительности.

Серьезные исследователи обычно избегают поспешных заключений и публицистической риторики. Выступая против догматизма и схоластики, они ратуют за систематическое и строго научное изучение реальной действительности. Это принцип, которого придерживаются исследователи, не приемлющие ни слепого преклонения перед авторитетами, ни голого отрицания теоретического богатства, ставшего достоянием мировой культуры.

Сегодня речь должна идти не об отбрасывании, а переосмыслении учения Маркса. В более обстоятельном и глубоком осмыслении нуждается, к примеру, трактовка в марксистском учении основных законов и тенденций экономического развития. Необходимо глубже исследовать процессы формирования и эволюции ‘экономического цикла. Идет поиск новых подходов к познанию хозяйственных систем, основных фаз общественного развития. Совершенствуется методология анализа, уточняются существо и содержание важнейших категорий, обогащается научный инструментарий.

Вторая глава посвящена анализу экономических концепций государственного социализма и судьбы марксистской теории, а третья глава рассматривает роль марксизма в эпоху неконсервативных революций. В условиях современного капитализма под воздействием научно-технического прогресса возросла жесткость производственного ритма приведшее к индивидуальной производительности рабочих. Увеличивается потребность капитала в рабочей силе высокого качества, способной эффективно использовать сложную технику и переносить при этом большие физические и психологические нагрузки. Резервы роста эффективности производства путем упорядочения трудовых операций отдельного рабочего, и лучшей организации рабочего мест; можно считать исчерпанными. Например, при конвейерной организации труда применение сдельной оплаты теряет всякий смысл. Пик ос распространения в развитых капиталистических странах был пройден о середине XX столетия. Восстановились доминирующие позиции непременной оплаты труда и множества ее систем, как правило, так или иначе учитывающих количество и качество выполняемых рабочим операций. Под давлением объективных требований развивающегося производства и в поисках новых подходов к эксплуатации наемного труда капитал вынужден признать возросшую роль человека в производственном процессе и перестраивать организацию как самого труда, так и стимулирования рабочих. Эксплуатация наемного труда в развитых капиталистических странах стала, таким образом, приобретать еще более завуалированные формы.

 

 

 

 

 

 

 

 

СПИСОК ИСПОЛЬЗУЕМОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

 

  1. Автономов В.С. Политическая экономия переходного периода // Мировая экономика и международные отношения. 1996. № 9.
  2. Багатурия Г.А., Выгодский В.С. Экономическое наследие Карла Маркса.–М.: Мысль, 1976.
  3. Белоусов В.М., Ешова Т.В. История экономических учений.–Ростов-на-Дону, 1999.
  4. Брагинский С.В., Певзнер Я.А. Политическая экономия: дискуссионные проблемы, пути обновления.–М.: Мысль, 1991.
  5. Грачев В.А. История экономических учений.– Киров: АСА, 1997.
  6. История экономических учений / Под ред. В.А. Жамина, Е.Г. Василевского.–М.: Изд-во МГУ, 1989.
  7. История экономических учений (современный этап) / Под ред. А.Г. Худокормова). –М.: ИНФРА-М, 2004.
  8. Клостюк В.Н. История экономических учений.–М.: Центр, 1997.
  9. Негиши Т. 1. История экономической теории.–М.: Аспект-пресс, 1995.
  10. Ольсевич Ю. Трансформация хозяйственных систем. М., 1994.
  11. Селигмен Б. Основные течения современной экономической мысли.–М.: Прогресс, 1968.
  12. Современные экономические теории Запада / Ред. А.Н. Маркова.-М.: Финстатинформа, 1996.
  13. Сурин А.И. История экономики и экономических учении.–М.: Финансы и статистика, 2002.
  14. Шумпетер Й. Капитализм, социализм и демократия.–М.: Экономика, 1995.
  15. Ядгаров Я.С. История экономических учений.–М.: Экономика, 2005.

Комментирование закрыто.

Вверх страницы
Statistical data collected by Statpress SEOlution (blogcraft).
->